Мне что-то не понравилось. То ли немец подставился слишком удобно, то ли лицо Равиля — жадное, голодное. Я открыл рот.
Не успел.
Выстрел пришел с той стороны. Один, дальний. Хасанов ткнулся лицом в приклад винтовки Журавлёва и больше не поднял головы.
Я подхватил его, перевернул, хотя видел, что незачем. Пуля вошла в голову чисто, как входила у этого немца всегда. Равиль не мучился и, наверное, ничего не понял. Только что был: злой, живой, в шаге от победы, как ему казалось. И все.
Потом, по горячему, я разобрал, как немец это сделал, и разбор вышел короткий. Фигура в окне была подсадной: раненого аса сыграли для Равиля, как играют живца. Грубер никуда не уходил и ни от чего не отлеживался — он лежал в другом месте, давно и терпеливо, и ждал того, что уверенный в победе охотник сделает обязательно: высунется, замрет, откроется. Он переиграл Равиля не стрельбой. Он переиграл его знанием: за эти дни немец выучил Хасанова насквозь — его горячку, его торопливость, его веру в подранка. И разыграл все, как по нотам.
Мужики подходили молча, стягивали шапки. Хасанова любили: за тихий нрав, за то, что не хвастал, за то, что тащил самое страшное ремесло роты и не жаловался. Гурьев сжал челюсти и отвернулся. Колька смотрел с тем же каменным лицом, с каким хоронил свое отделение. У него теперь на все смерти было одно лицо.
Роту я построил вечером.
— Хасанова больше нет. Его убил тот немец, которого вы неделю хороните в курилке. Так вот: немец жив. Немец хитер. И немец не черт — он просто лучше всех нас в своем ремесле. Бояться его — значит ему помогать. Помогать ему мы больше не будем. Мы его кончим. Не потому, что мы заговоренные, а потому, что нас много, а он один.
Говорил зло и трезво, без красивостей. По лицам видел: на этот раз доходит.
Потом я вернулся к Равилю, посидел над ним и разжал его пальцы на винтовке.
Журавлев из нее стрелял и первым зацепил этого немца. Равиль ее принял и донес досюда. За Дзагоева я поклялся кровью. Три счета сошлись в одном стволе, и все три вели к человеку на том берегу.
Я приложился, повел прицелом по тому берегу. Винтовка была чужая: в плечо не легла, как ложилась Журавлеву и Равилю. Я умею обращаться с оптикой, но не настолько. Хороший инструмент, но у меня есть свой. И не полезу в дуэль — в ней у меня шансов нет.
Он снайпер-одиночка. А я разведчик, и у меня рота. Он привык, что охотятся на него такие же, как он: вежливо, по правилам его цеха: прицел против прицела, терпение против терпения. Плевать я хотел на правила его цеха. Против волка-одиночки испокон веку работает не другой волк. Против волка работает группа охотников с флажками.
Как именно — я пока не знал. Знал направление: не выцеливать сутками, не играть в гляделки, где он сильнее. Подобраться. Выманить. Обложить. Заставить его самого высунуться туда, где достанет не одна винтовка, а вся моя братия.
Хасанова похоронили в тот же вечер, у дороги, по которой наступали. Потом я сел за письмо в далекий татарский колхоз. Писал, как всегда, с трудом: слова для похоронки не стоят ничего, а других не выдали. Написал, что их Равиль был лучшим стрелком роты и погиб в бою лицом к врагу. Написал, что Равиль был моим другом с такого далекого августа 41-го года. В конце приписал от себя: мы за него отомстим. Цензор, может, и вычеркнет. А может, и нет. Цензор тоже человек.
Наутро я позвал Гацоева и Лунаря, и мы сели над картой того берега. Я думал вслух: где немец любит ложиться, чем его выманить, как зайти не в лоб, а сбоку, тихо, по-воровски. Лунарь слушал, щурился, и в глазах у него разгоралось знакомое: задача была по его ремеслу — подобраться к тому, кто считает себя недосягаемым.
— Дай срок, командир, — пообещал он. — Влезем мы и в его окошко.
Гацоев молча кивнул.
Плана еще не было. Были люди, была злость — холодная, рабочая, правильная — и было время: немец с того берега уходить не собирался. Он ждал нас.
Ну, значит, дождется.
Глава 24
План я вынашивал два дня, и все это время Грубер работал по нам как работал всегда: выбивал по одному, держал участок под прицелом, не давал двигаться. Каждый его выстрел был напоминанием: я тут, я жду, приходи. Я и собирался прийти. Только не с той стороны, с которой он ждал.
Замысел был простой до неприличия. Груберу нужна достойная мишень — не рядовой, что зазевался, а кто-то, кого приятно снять. Кто-то весомый. Такая мишень у меня имелась: я сам.
— Рискованно, командир, — Гацоев выслушал план и покачал головой. — А ну как он тебя раньше достанет.
— Не достанет, если вы не проспите. Мое дело — подставиться и держать его внимание. Ваше — зайти ему за спину, пока он смотрит на меня. А смотреть он будет: мстительный командир с винтовкой убитого стрелка полез сводить счеты. Слюной изойдется.