Рота молчала. Видавшие все мужики стояли тихо. Гацоев отвел глаза. Лунарь — урка и тот присвистнул сквозь зубы.
— Руны на петлицах врага говорят нам о том, что они считают себя наследниками викингов. Нордический воинственный дух, как-то так. У викингов верховное божество — Один. У него был советник, Мимир. Поругались, Один отрезал голову Мимира, высушил и оживил, чтобы советоваться. Вот так, полагаю, с собой носил.
Я поднес голову к поясу сзади-слева. Подумал.
— Неудобно будет, — вздохнув, бросил голову Гацоево. — Отнеси, покажи Асхару.
Тембол поймал голову обеими руками и охотно. Что-то тихо рассказывая голове на своем языке, он пошел к могиле Дзагоева.
Вечером, когда я сдал Федьке испачканную асом форму и получил новую, комбат личным решением распорядился нанизать голову на кол и поставить на плацу. Прибили дощечку: «Прославленный снайпер Грубер». Пусть стоит. Пусть все ходят мимо и смотрят.
Ночью я спал так крепко, как не спал уже давно, р наутро вышел на плац и остановился: рота за ночь поработала над трофеем. В зубах у мертвого немца торчал окурок — лихо, набок, как у блатного. Сверху к голове были приделаны корявые деревянные рога. Кто-то пририсовал немцу углем монокль и закрученные усы. Кто-то повесил на кол снятую с него награду — вверх ногами. Молодой салажонок, вчера бледневший при одном имени Грубера, стоял у кола гоголем и пересказывал новичкам, как «наш капитан этого фрица чуть не голыми руками», умудряясь переврать вообще всё. Новички слушали, разинув рты, и не боялись. Бояться клоуна с окурком в зубах невозможно.
А на дощечке, ниже официального «Прославленный снайпер Грубер», теснились надписи, сделанные за ночь разными руками, вкривь и вкось.
«Сквозь стены не вижу — подтверждено», — выведено первым, крупно.
«141-й не засчитан», — приписал кто-то знающий, помнивший про его зарубки.
«Эдельвейс завял».
«Досмотрелся, ас».
И еще, помельче, у самого низа: «Продам Груберовский прицел. Дорого. Спросить Лунаря».
Я стоял, смотрел на это художество, и что-то внутри отпускало. Вокруг кола толпились бойцы и ржали. Тыкали пальцами, зачитывали надписи вслух, добавляли новые, гоготали над рогами и прикидывали, что в понимании Лунаря «дорого». Того ужаса, что месяцами гнул их к земле, не осталось и следа. Миф умер не от моего ножа. Ножом я убил человека. А жупел добили насмешкой — вот тут, на плацу, под хохот роты.
Гацоев подошел, встал рядом.
— Отпустило? — спросил тихо.
— Отпустило. Все, Тембол. Кончился Грубер.
— Кончился, — согласился он, помолчал и добавил. — Ахсар одобрил.
Я кивнул — им, горцам, виднее кто чего одобрил.
Через три дня голова снайпера превратилась в привычный элемент ландшафта, и его закопали в общей могиле с другими немцами, которых успели набить за эти дни. Боевой дух роты был прекрасен, ребята стояли вокруг и смеялись. Живые.
Через день полк снова двинулся вперед, за откатывающимся немцем, и мы пошли со всеми — поредевшие, уставшие, с винтовкой Журавлева. Над колонной снова зазвучали беззлобные подначки — смех, который умолк было на все те дни, пока над нами висел невидимый стрелок. Мужики шли и зубоскалили.
Дышалось легче.
Глава 25
После Грубера наступило затишье. Полк, пройдя с боями свой кусок, закреплялся: подтягивали тылы, ровняли линию, ждали, пока подравняются соседи. Нам выпало несколько дней покоя, и я, раздав распоряжения, впервые за долгое время позволил себе побыть не командиром, а человеком. Человеку, правда, было слегка не по себе от того, что командир недавно творил, но этой мысли я хода не дал.
Рота поредела, но многие остались. Калюжный с карточкой Маруси у сердца. Колька, повзрослевший за осень лет на десять. Федька с котлом. Лев с саперной сумкой. Гурьев, Гацоев, Цораев. Лунарь, ставший своим. На этом ядре рота и держалась.
К могилам я сходил один раз. Постоял. Дощечки, звездочки, где фамилия, где просто «неизвестный боец». Постоял, помолчал и пошел к живым: живым я был нужнее, а мертвым от меня ничего не требовалось, кроме памяти. Память была при мне.
Дни потекли по нехитрому распорядку затишья. Баня, стирка, штопка, сон. Я сидел над бумагами: представления, похоронки, привычная мука над словами для чужих семей. Федька развернулся вовсю — раздобыл где-то левой муки, и по хатам запахло настоящим хлебом, от которого мужики шалели, как от праздника. Лунарь притащил полмешка немецких консервов: «Нашел, командир. Честно нашел, ничье было». Я сделал вид, что поверил. Консервы были кстати, а откуда взялись нормальный командир не спрашивает — точно не у своих, и ладно.