— Остались, — он еще раз оглянулся на синеющие вдали вершины. — И Ахсар в них остался. И другие наши. Хорошая земля, командир. Она их примет — они за нее легли. — Он помолчал и решительно отвернулся от гор. — Ну все. Насмотрелся. Пошли немца бить дальше. За горы я теперь спокоен. Их уже не отдадим.
Больше он назад не смотрел.
Дорога на запад была забита войсками. Куда ни глянь — колонны, машины, орудия, все катилось в одну сторону, на закат, широкой рекой. Я помнил, как осенью меня оглушил масштаб армейской движухи после тесных горных троп. Теперь масштаб был другой: не стянутый в кулак для обороны, а разлившийся вширь, наступающий. Под такой мощью немцу было не устоять — это чувствовалось кожей.
На развилке два потока сцепились — наша пехота и артиллерийские тягачи — и порядок наводила регулировщица с флажками: девчонка лет двадцати построила всех, включая какого-то полковника в эмке, и полковник подчинился как миленький. Рота проводила ее взглядами с уважением.
— Вот это командир, — оценил Лунарь. — Нам бы в роту.
Я понял и не обиделся.
Потом нас обгоняла танковая колонна — тридцатьчетверки шли, лязгая, обдавая жаром и соляркой, и с брони весело орали:
— Пехота! Подвезти?
— Куда вам, — махнул рукавицей Лунарь. — Нам до Вены. У вас гусениц не хватит.
— Чего-о⁈ — не расслышали с брони, но колонна уже прогремела мимо, а рота ржала еще с полверсты.
Колька шел и улыбался во весь рот: раньше Вена была чем-то почти недостижимым, но теперь превратилась в конкретную точку, к которой мы идем.
На обочинах чернели следы чужого разгрома: подбитая техника, брошенные пушки, тягачи, присыпанные снегом тела в чужих шинелях, которые никто не спешил убирать. Мужики оживленно тыкали пальцами: «гляди, как драпал, гляди, сколько побросал».
К полудню вошли в первое освобожденное село.
Немец держал его до последнего, потом бросил, и теперь по улицам, еще вчера чужим, шли мы. И навстречу из хат, из погребов, из щелей полезли люди — те, кто пережил и дождался.
Раньше мы уходили, оставляя людей немцу, и смотреть им в глаза было стыдно. Теперь мы шли обратно. Старики стягивали шапки и кланялись. Бабы плакали в голос, хватали за рукава, совали кто что — краюху, кринку молока — или просто цеплялись и не отпускали, будто боялись, что снова уйдем. Ребятишки, чумазые и худые, бежали за колонной с горящими глазами.
Одна старуха, вся в черном, подошла ко мне — признала командира — взяла мою руку в сухие ладони и поцеловала, прежде чем я успел отдернуть.
— Не надо, мать, — я смутился и отнял руку. — Не надо этого. Мы солдаты, наше дело такое.
— Дождались, сынок, — только и повторяла она, глядя снизу вверх мокрыми глазами. — Полтора года ждали. Дождались вас, родненьких.
Я не знал, что ответить. Стоял и комкал шапку, как салага перед генералом. Все умные слова, которые я знал про цену войны, стоили меньше одного этого «дождались».
Старик с палкой долго тряс мне руку и рассказывал, как немец лютовал перед уходом: забирал последнее, жег, кое-кого постреляли за связь с партизанами. Рассказывал буднично, как о погоде, и от будничности было хуже, чем от слез. Рота слушала, мрачнея, и я видел, как у мужиков сжимаются кулаки. Полено в костер. Этот костер теперь горел у каждого, и гнал он вперед не хуже приказа.
А ребятишки не отставали до самой околицы. Канючили не жратву — звездочки, пуговицы, гильзы, все то солдатское богатство, которое для пацана чудо. Мужики отдавали, у кого что было, и лица у них делались мягкие, домашние — у каждого второго дома такие же. Один боец снял с шеи трофейный компас и отдал мальчишке, и тот унесся, сияя, будто ему полмира подарили. Я смотрел ему вслед и думал про своих детдомовцев со скатертью. Теперь у них появился шанс дождаться — не меня даже, а вообще: конца, мира, жизни. Уже кое-что.
Заночевали в том селе, наутро двинулись дальше.
Рота на марше была уже не та, что пришла на Кавказ осенью. Из стариков — горстка: Калюжный, Колька, Федька, Лев, Гурьев, Гацоев, Цораев. Вокруг — новая рота: пополнения, вчерашние салаги, Лунарь. Старую почти всю перемолол этот поход. Но конвейер работал, я видел его на каждом привале: Гурьев показывает молодому, куда прятать гранаты, чтоб зимой не смерзлись; Колька гоняет своих за небрежную портянку так, что стекла звенят; Гацоев на пальцах учит читать местность. Старики передавали то, что оплачено кровью, молодые впитывали — и через месяц-другой их будет не отличить от бывалых. Рота жила.
Изменился и я. Тот, кто пришел на Кавказ осенью, еще удивлялся и учился. Тот я, что шел на запад, стал спокойнее на одну отрезанную вражескую голову. Хорошо это или плохо, я не знал, и разбираться было некогда. В стопку. Знал одно: такой я доведу своих до победы вернее, чем прежний, а значит, так тому и быть.