— Все, товарищ старшина.
— Свободен, значит.
К своим я возвращался довольный. Много пацанов вокруг, и я рад, что хоть одного пристроил. Помереть в такой войне и в глубоком тылу можно, но шансов все-таки меньше: пусть при старшине Федька будет.
Дело предстояло ночное, тихое, поэтому большую группу брать не было смысла. Хасанов с Журавлевым в качестве «пластунов», Гурьев — в качестве гибрида пластуна и вьючной лошади.
— Это че? — удивленно спросил я Равиля, кивнув на его забинтованный безымянный палец на правой руке.
— Да так, — скромно отмахнулся Хасанов.
— Да ящиком придавило, — ухмыльнулся привычно-расстроенный тем, что его не взяли на ходку, Колька. — С утра сегодня разгружать помогали. Ноготь всмятку, оторвать пришлось.
Гурьев усмехнулся и ткнул локтем Равиля в плечо:
— А мы-то думали ты заговоренный — с Одессы до сюда считай ни царапины, а тут — ящик.
Гоготнули.
— А может, Равиль, ты и раньше ранился, но там, где показывать стыдно?
— Где кончики! — добавил Федька, который тоже расстроился, что его дома оставляют, но радовался тому, что оставляют не его одного.
Грохнули.
— Лишь бы кончики стрелять не мешали, — ухмыльнулся Хасанов.
Ко смеющимся нам подошел Гацоев. Относительно молодой, лет тридцати, с перебитой пополам левой бровью. Невысокий, коренастый, походка выдает привычку ходить по всему на свете, кроме ровной дороги. Неторопливо приблизившись, он поправил висящий за спиной карабин, оглядел нас и козырнул мне:
— Здравия желаю, товарищ капитан.
— Вольно, — козырнул я в ответ и протянул руку. — Василий.
— Тембол, — представился он в ответ.
— Тимофей, — представил я Журавлева. — Антон, — представил Гурьева. — Равиль. С нами пойдут. А это — Колька, Петро, Лев, Федор. Сегодня не с нами, но в душе — всегда.
Поручкались, посмеялись, Гацоев отвесил:
— Будем знакомы. У нас говорят — сперва имя к руке прилипает, а потом уже человек к сердцу.
— Кто еще пойдет? — спросил я.
— Гнатюк пойдет, — ответил лейтенант и улыбнулся на Гурьева. — Такой же здоровяк, трофеи носить.
— А че это «носить»? — ощерился Гурьев. — Носить любой дурак может, а мы добывать приучены.
В горы пошли затемно. Гацоев шел первым. Шел хорошо — даже не «шел», а как будто водой тек: склон наперед чувствовал, осыпь обходил раньше, чем она начиналась, ноги порой ставил так и туда, что я даже не сразу понимал зачем. Но — понимал, смотрел и учился.
К кошаре подобрались на рассвете. Залегли за камнями, оглядели. Кошара лепилась к склону — низкое каменное строение под скальным козырьком, крытое плоской кровлей из камня и дёрна. Когда-то тут держали овец, теперь — егерское добро. У входа, привалившись к стене, сидели двое часовых, курили в кулак. А выше, на скальном выступе, шагах в полусотне, на фоне неба темнел силуэт наблюдателя. Не заметили бы, но лежать на холодном камне егерь не захотел — выбрал личный комфорт, сел на камушек. Но позиция отличная, все подходы видно.
— Этого в первую очередь, — шепнул я.
— Я сделаю, — вызвался Гацоев.
— Делай, — подтвердил я.
Горец тихо уполз в темноту. Равиль спокойно смотрел ему вслед. Заметив мой взгляд, шепнул:
— У меня прадед пластуном был. В Кавказскую джигитов насмотрелся. Рассказывал — джигиты бывают нормальные и воздушные. Сейчас посмотрим, из каких наш лейтенант.
Мы лежали и ждали. Я потерял Гацоева из вида почти сразу, только иногда мелькала едва заметная тень между камней. Наблюдатель наверху спокойно сидел, не чувствуя приближения проблемы. Раз — фигура на выступе качнулась, осела набок и пропала за камнем.
Хасанов рядом со мной едва слышно хмыкнул:
— Не воздушный.
Ждать возвращения Гацоева не стали — снятый наблюдатель как бы запустил таймер, с каждой секундой которого вероятность проблем возрастала. Я жестом скомандовал Хасанову и Журавлеву идти снимать часовых. Мужики ползком подобрались с двух сторон, и мы увидели как у входа в кошару поднялись две тени. Немного возни, приглушенных стонов в зажавшие рты ладони, и все было кончено. Как раз к этому моменту к нам присоединился Гацоев, и мы всей группой подошли к кошаре.
— Не стал резать, командир, — кивнул на лежащего у его ног егеря Журавлев. — Может пригодится язык?
— Может, — согласился я. — Связать, кляпом заткнуть. Остальные — вперед, — кивнул на кошару. — На растяжки проверить.
Все еще не модно, но мало ли.
Внутри кошары было темно, пахло овчиной, прелым сеном, оружейным маслом и кожей. Сложено было много всякого. Ящики с боеприпасами, горное снаряжение — верёвки, крючья, кошки, тёплое тряпьё. Немного жратвы, чуть-чуть гранат, один бинокль в дополнение к тому, что Гацоев снял с наблюдателя и повесил себе на шею, мешок махорки. В углу, под брезентом, нашлась рация, а рядом с ней — пара журналов и тетрадка с немецкой письменностью. Надо брать.