Василий подумал.
— Да нет, нашенские, современные. Сытые, одеты хорошо, жизни не знают. Дети еще. Мы внуку тоже за учебу платим — своего ума не хватило в институт поступить. Да на девочек даем сотню в неделю. Жестокости я в нем вроде не замечал. Равнодушие.
— А это нормально — тянуть деньги с деда и бабки?
— Теперь считается нормально. Где ж ему взять?
— Заработать. У меня трудовая книжка с шестнадцати лет!
— Мы были другими.
— Потому никто и не боялся ходить ночью по поселку, — сделала вывод Зина.
— Да уж, ты любила погулять.
— А ты злился, что я клеши ношу.
— «Молнию» на стенде начальство велело оформить. А ты мне нравилась, но как сказать? Ты — школьница, а я милиционер, да еще женатый.
Зина засмеялась: какие тайны скрывало время! Васька всегда считался недалеким, необразованным, с таким было зазорно водиться. Возможно, он стал лучше, а может, лучше не надо? С ним спокойно и нет нужды выпендриваться.
За разговорами дошли до дома. В подъезде было темно.
— Какая сволочь опять лампочки выкрутила? — заругалась Зина. — Все кости переломать можно! Дай руку.
Василий, стоял в нерешительности, ощущая себя диверсантом. Предстояло ступить на нейтральную полосу, перейти границу и оказаться на чужой территории.
— Ну? — торопила Зина. — Вызвался провожать, так провожай. Не бойся. Я сама боюсь.
Она сдержанно хохотнула и потянула спутника за рукав. Панюшкин почувствовал себя заколдованным, душа сжалась и комом полезла в горло. В темноте они молча взобрались на последний этаж.
Секретарша открыла железную дверь, зажгла везде свет.
— Отдыхай. Я халат надену, а то устала засупоненная — с семи-то утра. Да еще маму сегодня купала — уже и не весит ничего, а пока до ванной тащила — вся надорвалась.
— Ничего. Поможем, — сказал Панюшкин, приходя в себя от таких обыденных слов. — Колеса от велика возьму, к стулу приспособлю, будешь мамашу по квартире катать без проблем.
Зина покачала головой:
— Какой ты, Вася, легкий человек. И глаз у тебя детский. Все-то тебе ничего.
Пока она переодевалась, гость огляделся. Комната светлая, чистая, но, конечно, хламу, как у всякой бабы, хватает, вот и хрусталь знакомый, и тюль, и павлиньи перья в вазе. Однако было и непривычное: в углу над диваном висела небольшая темная иконка, на тумбочке лежала толстая черная книга, он прочел: Библия. Васька Библии прежде ни разу не видел и в церкви никогда не был, да в родном селе и не работала она. Попы сидели тихо, никуда не лезли. Денег у людей водилось мало, и говорить о них считалось зазорным. Теперь попы и деньги взяли власть. В голове Василия церковь и деньги, хоть и пришедшие в одно время, вместе не укладывались. Поэтому он для себя их разделил: признал пользу денег, оставшись безбожником. Ну, а Зина пусть верит — ее личное дело.
Хозяйка появилась в шелковом халатике без рукавов, куцем — по последней моде. Поставила чайник и положила вязаные салфетки на низкий полированный столик, открыла коробку дорогих шоколадных конфет, вытащив наугад из стопки на серванте. Сказала:
— Сама сладкое не ем. И так толстая. Посетители дарят: всем чего-то надо. Мне полезнее плавать. Из-за маминой болезни, уже забыла, когда на пляже была. А я так люблю море ночью! Вода парная, усталость снимает разом. Только надо без купальника. И с кавалером, — добавила Зина лукаво и засмеялась то ли шутке, то ли приятным воспоминаниям.
«Как была в молодости хулиганкой, так и осталась», — подумал Василий, шокированный неожиданной откровенностью, и на всякий случай уточнил:
— Я плавать не умею.
— Плохо. Сразу видно — не наш. Хостинские учатся нырять с буны прежде, чем ходить.
Засвистел чайник. Зина побежала на кухню, он двинулся следом, боясь потерять контакт.
— Если хочешь, я тоже прыгну.
Зина улыбнулась:
— Ладно уж, обойдемся. Еще утопнешь. Кто меня провожать станет?
Чай пили молча, сидя друг против друга. Панюшкин, чувствуя, что надо поддержать беседу, сморозил глупость: