— Одна живешь? Скучаешь или завела кого?
Но Зина не обиделась, похоже, даже обрадовалась такой теме.
— Куда уж! Поздно. Ничего хорошего на семейном фронте так и не вышло. Первого мужа любила я, второй любил меня. Не совпало.
И вдруг добавила горячо и очень доверительно:
— Я Черемисина так любила, Вася! Так любила! Больше ничего похожего не случалось. Мясник за мной таскался — упрямый хохол, однолюб. Я его гнала, а потом согласилась — уже все равно было.
— Понял, — сказал Панюшкин.
— Что понял? — удивилась Зина, потому что понимать было нечего — простая история, как у многих. А то, что она на самом деле пережила и отравиться хотела — это совсем другое, этого не понять никому. А сочувствовал Вася искренне. Глаза ее повлажнели, она отвернула голову, пряча слезы, но он заметил и нежно провел ладонью от белого женского плеча до кончиков ухоженных пальчиков. Зина вздрогнула, как от удара током. Энергии такой счастливой силы, что исходила от этого простоватого пенсионера, она давно не ощущала. А может, и вообще никогда. Бесшабашный эгоист Черемисин мало заботился о чувствах партнерши, у мясника отсутствовал темперамент, другие представители сильного пола появлялись в Зининой постели настолько редко, что вообще в счет не шли. Как мужчина Панюшкин Зину конечно же интересовать не мог. Она даже фыркнула про себя. Морщинистый, неотесанный, плохо выбритый. Даже поп за стеной по сравнению с ним выглядел героем сериала. Но что-то притягательное в бывшем милиционере, несомненно, было.
Панюшкин смотрел на домашнюю Зинаиду, не в силах сдержать радостной улыбки. Полы ее модного халатика разъехались, обнаружив круглые незагорелые коленки. Глубокую ложбинку между полными грудями лишь слегка прикрывали кружева. Он скосил узкий глаз и вздохнул: у Капы смолоду были тощие сиськи, которые со временем превратились в мятые торбочки, а подобной роскоши и так близко он никогда не видел. Сердце кувыркнулось в Васькиной груди, впервые показав, что имеет какое-то отношение к ощущению блаженства. Затем он почувствовал неукротимое восстание плоти и похолодел — Зинка еще молодая, интересная, на должности. А он кто? Никто. Ни виду, ни шерсти. Вот заработает на собственный автомобиль, прокатит ее со свистом по эстакаде до самого Сочи, тогда и трахнет с чистой совестью.
Предложение Арчила поехать в Германию за машиной как нельзя кстати. Тем более что вчера грузин условия смягчил, говорит, хочешь, сделаем наоборот — первая твоя, а потом — четыре мне, и не под залог квартиры, а под нотариальную долговую расписку на год. Выходит, без особого риска можно и автомобиль заработать, и на мир за чужие бабки поглазеть. Все сочинские окрестности и селения он давно облазил до самой абхазской границы, а тут — Европа! Только дурак от такой поездки откажется. Капитолине — что! У нее воображение как у воробья. Если он надумает — спрашивать не станет, поедет.
Впрочем, мечта о личном транспортном средстве с некоторых пор по притягательности уступала страсти, которую он испытывал к женщине. Это тоже была мечта, и звалась она Зина. Держать ее за руку — наслаждение невыразимое, необъятное. Остальное могло и обождать. Плотские желания мельчали и растворялись в этом блаженстве. Зачем спешить?
— Зина, — сказал поселковый стратег.
— Чего?
— Ничего. Зина, — повторил Василий и зажмурился.
Зина — сладостное сочетание звуков. По сравнению с этим именем другие мало что выражали. Он не хотел придавать смысл ненужным словам, пускай смысл будет сам по себе. Молча приложил к губам маленькую женскую ладошку. Секретарша просияла от неожиданности. Она не знала, что Васька научился этому у Шапошникова, который на видео после концерта обязательно целовал руку первой скрипке.
— Завтра вечером встречу.
Василий покидал квартиру на пятом этаже в полном смятении чувств и непривычной задумчивости. К Зине его тянуло неудержимо, тянуло помимо воли, вопреки собственному эгоизму и заведенному порядку вещей. В этом влечении все выглядело странно. Головокружительная сладость от душевной близости вовсе не требовала немедленного обладания телом, всегда чуточку стыдного и греховного. Эта бестелесность и неконкретность приближала Васькины переживания к разряду мечты, не похожей на прежние, мечты самой высшей пробы, поскольку в ней напрочь отсутствовала материальная составляющая. Наверное, именно такую мечту называла хрустальной Наталья Петровна. Но, как в настоящей мечте, на недоступной ее глубине сквозило хрупкое зерно несбыточности. Василий гнал от себя сомнения и старался меньше думать. Не думать было легко. И жизнь опять делалась прекрасной.