Спозаранку все рванули к парому, который направлялся в Финляндию. Василий думал, что паром — это большая баржа и машины сгрудятся на ней, как на вокзальной площади, а водители будут сидеть внутри своих покупок, чтобы по прибытии на место авто не спиздили. Но у пирса стоял широкий домина в десять этажей. Водитель соседней машины ткнул вверх пальцем и восторженно крикнул: «Двадцать девять тонн»! Тонн чего — Васька не понял, но перед такой громадиной даже рот раскрыл. Машины, одна за другой, в строгом порядке, поползли прямо в открывшееся брюхо. Васька все рвался вперед, но бывалые перегонщики его осадили: последним заедешь, первым выедешь, тут спешить некуда, а там впереди таможня, куда попасть первым — удача, большая экономия времени.
Всем пассажирам, в том числе сопровождающим грузы, полагались двухместные каюты. Конечно, не даром, это Панюшкин уже понял. Опять пришлось платить. Вместо ключей от кают дали пластиковые карточки. Васька опять дивился и несколько раз тыкал пластик в дверь, не веря, что откроется. Открывалась без труда. Внутри чистота и красота, занавески шелковые и туалетная бумага с картинками — все-таки заграница.
До финского порта Ханко — конечного пункта назначения паромной переправы — всего три с половиной часа ходу, но некстати разыгрался шторм и огромная, тяжело груженная посудина с места не сдвинулась. На рейде простояли полтора суток, так еще за каюты пришлось доплачивать и еду покупать. Васька уже потерял счет разменянным купюрам, но, поскольку деньгами были доллары, а не рубли, это упрощало к ним отношение — то ли много, то ли мало. Зеленые бумажки словно чужие, а чужого, как известно, не жалко.
Бар вообще не закрывался, чему пестрый народ искренне радовался. Настроение у Панюшкина было отличное: желтенькая девочка — сбывшаяся мечта — ехала вместе с ним через две страны в родную теплую Хосту. Он взял бутылку и подсел к пожилым мужикам (не к молодым же! — у тех свои привычки, свои игрушки и законы) — обмыть автомобиль, чтобы бегал, не спотыкался. После первой стопки стали знакомиться.
Инженер Подповетный, солидный лысый мужчина в толстом расписном свитере, работал на верфи в Петербурге, но заказов нет, следовательно, нет и зарплаты.
— Третий раз езжу, — сказал кораблестроитель. — А вообще-то я раньше обитал на Украине, в Николаеве, когда мы все в одной стране жили.
— Тоскуешь по старым временам? По профсоюзу, по компартии? — едко спросил небритый жилистый мужик.
— Не тоскую, но, что было хорошего — а оно было, вспоминаю с грустью и свыкнуться не могу, что мои родичи во Львове заделались иностранцами. Столько лет дружили, а теперь хохлы смотрят на русских с ненавистью.
Подповетный досадливо крякнул и осушил изящную стопочку одним глотком, прокомментировав:
— Несерьезная посуда.
— А к нам казахи неплохо относятся, — похвастался небритый. — Я же не сам место для жизни выбирал: меня после института как молодого специалиста в Караганду на металлургический комбинат направили и московскую прописку отобрали. Тридцать лет в литейке потел, потом на руководящей работе в управлении, а пенсия — одно издевательство, вот и заделался перегонщиком. Давно езжу. Вначале трудно приходилось, били не раз и деньги отнимали, теперь порядку больше. Но все равно нелегко, в моем-то возрасте. А что легко? Я же мужик, у меня пятеро детей. А ты, наверно, богатый, если «Ленд-Крузера» отхватил? — с неприязнью обратился литейщик к пожилому мужчине, аккуратно одетому и хорошо выбритому, назвавшемуся Семеном Ильичом. Но тот сказал просто:
— Я тоже не хозяин машины. Завуч в школе. Жена болеет, дочка замуж не вышла, а сынишку родила. На учительскую зарплату не прокормить, не то что одеть. Вот и нанялся.
«Хорошие люди, — с теплотой подумал Василий, — и причины у всех похожие, и пьют все нормально». Подходили другие пассажиры, в основном из России и Казахстана, чокались, что-то спрашивали. Большинство набралось до бессознательного состояния. Панюшкин пил сам и по привычке угощал, потому сколько в себя залил и сколько потратил на спиртное — не помнил, протер глаза уже в Финляндии, где неожиданно их встретил холод и пронизывающий до костей ветер. Впрочем, чего тут неожиданного — даром, что Ханко на юге страны, да страна-то северная, а на дворе поздняя осень, вот мороз и ударил. Однако дороги расчищены, даже словно подметены, и 350 км до границы, мимо Хельсинки, через Котку, проскочили мигом. Панюшкин опять оказался в хвосте: давно не сидел за рулем подолгу и машина незнакомая, норовистая, чуть задумаешься, педаль газа случайно придавишь — рвется вперед со свистом. Лучше с нею поосторожнее.