Потеря интереса к жизни — еще не повод, чтобы перестать заботиться о здоровье. Нравится тебе жизнь или нет, а немощным ощущать себя противно. Благодаря такому подходу, кроме артрита, будто специально изувечившего пальцы, а не колени или бедра, никакие болезни его не беспокоили. У Таты всегда — или хандра, или радикулит, еще зубы крошатся. Ну, и правильно: должно же у нее что-то быть не так. Иногда он слышал, как она вздыхала и даже плакала по ночам. Отчего? Чтобы стать несчастным, прежде надо почувствовать себя очень счастливым. Очень. Каким был он. Ей это ощущение недоступно. Скорее всего, она хоронит свои мечты. Ну, что ж, когда-то они ее вдохновляли, теперь изменили. В этом отношении мечты похожи на людей. Всему свое время.
Возможно, под влиянием Василия, — хотя трудно представить, что на Шапошникова кто-то может повлиять, тем более необразованный мужик, — пианисту тоже пришла в голову крамольная мысль: «Если бы я мог мечтать! Но о чем, когда мои мечты — это воспоминания? Я знаю их наизусть, а хочется чего-то такого, хотя бы и несбыточного, чего никогда не было и быть не могло. Иначе мне следовало родиться другим. И иногда я жалею, что этого не произошло. Жалею о том, что составляло счастье и одновременно несчастье моей жизни. Глупости! Разве бывает жизнь без музыки?»
Владимир Петрович уже почти дошел до подвесного моста у рынка и собирался повернуть обратно, как до его чуткого слуха донеслись звуки странной возни, шарканья подошв и сдавленные крики, а вскоре он различил под платанами группу подростков, которые пинали ногами что-то, лежащее на земле. Наверняка, дерутся между собой. Стражи порядка, разумеется, отсутствовали — за все лето ни одна милицейская машина поздно вечером здесь не проезжала. Впрочем, его это меньше всего касалось. Он круто развернулся в обратную сторону дома, как вдруг услыхал придушенный женский вопль «Помогите!», в котором тренированное ухо узнало голос секретарши Зины.
Шапошников никогда не совершал необдуманных поступков. По молодости в потасовки не ввязывался — берег руки. Драться руками, все равно что играть в лапту скрипкой Страдивари. Сейчас он презирал собственную жалкую жизнь, не имевшую более художественной ценности, но силы были уже не те. Без перспективы одержать победу над хулиганами — глупо соваться. Однако били женщину, причем знакомую. И он пошел на крики, решительно сжимая в руке тоненькую бамбуковую тросточку.
10
Наталья Петровна провела кошмарную ночь. Каждые полчаса она набирала 02, пока ее грубо не послали подальше и перестали снимать трубку. В пять утра раздался звонок из Хостинской больницы:
— Вы Шапошникова?
Она издала горлом булькающий звук.
— Не волнуйтесь, травма средней тяжести. Сломан нос и два ребра, наложены повязки. Можете приехать.
Жена пианиста почти бежала по дороге в Самшитовую рощу, где за пансионатом железнодорожников находилась районная больничка, сияющая свежим евроремонтом. Одной рукой женщина держалась за ноющее сердце, в другой болтался пакет с влажными бумажными салфетками, соками и минеральной водой «Новотерская» — именно ее предпочитал муж. Свежий обед и все другое, что окажется необходимым, она принесет днем.
В маленькой палате травматологического отделения вместо шести разместились девять коек, и, несмотря на открытую форточку и дверь, было нестерпимо душно, больные лежали откинув простыни и подставив сквозняку загипсованные части тела. Муж лежал в самой середине комнаты. Наталья Петровна с трудом к нему протиснулась, уселась на край кровати, подобрав повыше коленки, и зарыдала — лицо самого дорогого для нее человека, единственного и неповторимого, уже успело посинеть, под глазами — от щеки до щеки — бугрилась марлевая наклейка, на груди, пониже сосков — широкая давящая повязка.
— Володенька!.. Как ты себя чувствуешь?
Шапошников усмехнулся:
— Отлично. Даже лучше, чем до того. И давай без сырости. Ты же знаешь, что внешний вид, как и беглость пальцев, меня больше не волнует.
— Обход был? Что говорят врачи?
Он пожал плечами и невольно поморщился от боли.
— Что они могут говорить. Жить буду. К сожалению.
Наталья Петровна оставила знакомый рефрен без комментариев.
— Как это произошло? Ты — дрался?! О Боже! Я тебя не узнаю.
— Зато я узнал твою хваленую молодежь. Зину, кажется, серьезно покалечили.
— Лежи, лежи, не волнуйся, я все выясню. Говорят, там бритоголовые заправляли.
— Сомневаюсь в таком высоком уровне. Впрочем, я плохо вижу. Подонки — однозначно. И очень спокойные, как будто за ними сила. Но, возможно, им действительно все равно.