— О чем ты думаешь? — вырвал меня из размышлений Эйзенхорн.
— Да так, праздные мысли, — ответила я.
— Им не должно быть места. Тот, кто так жестоко использовал Мэм Тонтелл, был псайкером или имел псайкера на службе. Мы …
— А как же Рейвенор? — перебила я. — Ты говорил, что он псайкер почти непревзойденной силы и что он охотится за тобой.
— Только не он.
— А если Рейвенор хотел выманить тебя? В его распоряжении книга Чейза. Он отлично знаком с деталями и мог бы их использовать. Он …
— Значит, ты думаешь, это была уловка? Попытка выманить меня?
— А разве нет?
— Нет, — твердо ответил Эйзенхорн. — Такие интриги ниже его достоинства. Я хорошо знаю Рейвенора.
— Неужели настолько хорошо?
— Да. Он был моим учеником.
— А, — вздохнула я, и это единственное, что можно было ответить.
— Гидеон знает, что надо оставить меня в покое и держаться подальше, — продолжил Эйзенхорн, — потому что если наши пути пересекутся, наступит конец. Рейвенора заставили поклясться под присягой, что он сожжет меня, но я не отступлю. Если Гидеон уже решился… когда он решится… выступить против меня, его выпад станет прямым и кровавым. Не будет игр и трюков.
— Теперь понятно. Если граэлей послали, чтобы помешать Мэм Тонтелл передать сообщение, — добавила я, немного подумав, — это наводит на мысль, что послание было действительно важным. То была не уловка, чтобы обмануть нас, а правда. Они не хотели, чтобы мы услышали её.
— Или кто — то другой услышал, — дополнил Эйзенхорн.
— Но послание предназначалось нам, — ответила я, улыбаясь. — Ты сам так сказал.
— Виолетта! Дэсум! Поторопитесь! — крикнул нам Крукли сквозь смех. — Мы на месте!
Впереди показались «Два Гога».
ГЛАВА 5
Повествующая о числах
«Два Гога» — кабак в двух кварталах от Салона Ланмюра, разместившийся в обшарпанном угловом здании, где улица Волшебных Врат перетекала в Маленькую Гекати. Возможно, вам доводилось там проходить, если вы бывали в Королеве Мэб.
Более точное название заведения — «Ягох и Магох». Они были мифическими демоническими гигантами, расколовшими начальную пустоту и отделившими материум от имматериума. Над входом в заведение красуются слитые воедино фигуры братьев-близнецов, застывших в грозном рыке. Украшение вырезано из фепенового дерева и представляет собой что — то вроде местной достопримечательности. Фигуры регулярно перекрашиваются, чтобы защитить стареющую древесину от влияния стихии. Хотя зачастую для этого благого дела в ход идут излишки любой краски, оказавшейся под рукой. В тот вечер фигуры были в основном ярко-зеленого цвета, знакомого по больничным палатам, их конечности и клювы — тускло-синего цвета грунтовки корпуса баржи, а когти, зубы и застегнутая кольчуга — едкого желтого цвета. По правде говоря, тяжело придумать что — то, что можно было красить этим цветом, да еще и отложить остатки краски на потом.
Быть может, сойдет для короля безумцев?
Когда — то гиганты держали в руках оружие, чтобы бить им друг друга, или, по крайней мере, что — то заносили в воздух, но эти предметы давно утрачены вследствие упадка и вандализма. Теперь Ягох сжимал венок из увядших цветов, украденный с какого — то городского кенотафа, а Магох держал потрепанную шапку, которую, вероятно, забросили туда забавы ради. Это выглядело так, будто он приглашал нас заглянуть внутрь энергичным взмахом своей фуражки.
Мы вошли в полупустой зал, пропахший элем и немытыми телами. Озтин Крукли, явно любивший быть в центре внимания, громко и более чем бесцеремонно поприветствовал персонал заведения, заказав прохладительные напитки для всей своей компании.
Мы сели за столики, и разговоры на улице стали громче и оживленнее. Как и в салоне Ланмюра, я воспользовалась моментом, чтобы изучить помещение. За барной стойкой сбоку сидел крупный мужчина, флиртовавший с двумя официантками. Хотя он был повернут ко мне спиной, я знала, что это Харлон Нейл, прибывший на место раньше и знавший о нашем появлении.
Мое внимание переключилось на остальную часть компании, «банду» Крукли — разношерстную группу почти из двадцати человек, которые, очевидно, болтались вокруг толстяка как фан-свита, наслаждаясь каждым его словом и купаясь в потускневших лучах былой славы поэта. Я не знаю, чем Крукли более знаменит: своими стихами, некоторые из которых, признаю, были прекрасны, или же своей скандальной репутацией распутника, спящего со всем, что движется, общающегося с сомнительными типами и провозглашающего себя мастером — магосом — оккультной практики, не меньше.