— Что ж, мне жаль это слышать, — ответила я ему.
— Знаю.
Цепи вновь задрожали на демоне, и он медленно развернулся, чтобы выплыть из комнаты, будто потерянный детский воздушный шарик, увлекаемый сквозняком.
— Тогда до свидания, — попрощалась я.
Он замолчал и снова посмотрел на меня. Я знала, что Черубаэль был бесконечно опасной сущностью, хотя в нашей компании его считали скорее странным домашним животным. И Медея, и Харлон намекали, что после миссии в Гершоме, власть Эйзенхорна над Черубаэлем стала абсолютной, как будто демонхоста полностью сковывала воля инквизитора. Его видимая робость позволяла легко забыть, каким воплощением ужаса был Черубаэль.
— Ах да, — сказал демон. — Я кое — что припоминаю. Я видел твоего знакомого.
— Моего знакомого?
— На днях, когда выполнял очередное поручение. Я видел его на ступеньках крипты Святого Ноденса в Роупберне.
— О ком ты говоришь, Черубаэль?
Он поднял правую руку и отвлеченно повел ею в воздухе.
— Этот человек. Твой знакомый. Я плохо запоминаю имена. Рендер, что ли?
— Реннер? Реннер Лайтберн?
— Точно, — ответил демон. — Проклятый мальчишка. Теперь он просит милостыню там. Это его участок. Бедняга, как же он несчастен! Я чувствую, он гораздо обреченнее, чем я.
Черубаэль посмотрел на меня, сверкнув глазами.
— Это была шутка, — заключил он.
— Поняла. Вижу, ты уже почти мастерски шутишь.
— Практика, — ответил Черубаэль. — У меня полно времени. В любом случае, я подумал, тебе будет полезно знать. Ты ведь искала Реннера, не так ли?
— Он все еще там? — поинтересовалась я.
— Ты имеешь в виду сейчас?
— Да, демонхост.
Он задумчиво наклонил голову и понюхал воздух.
— Да, — ответил Черубаэль.
Буря не утихла, и дождь все еще омывал улицы, когда я вышла из дома. Было еще рано. Я сказала Медее, куда направляюсь: было необходимо установить контакт с Лайтберном.
Она вздохнула. Это могло означать, что Медея считала плохой идеей возобновить контакт, но она также знала, что я уже настроилась на выполнение задания. Медея велела мне вернуться к полуночи.
— Произойдет что-то интересное? — полюбопытствовала я.
— Если повезет, мы получим кое-какие ответы, — проговорила Медея.
Я дошла до Алохим-корта, радуясь в душе своему плащу с капюшоном. Дождь лил как из ведра, а ветер поднимал мусор в воздух и раскидывал его повсюду. Ставни стучали на петлях, и вывески торгового центра визжали, раскачиваясь на цепях взад и вперед. Лавки были закрыты, а улицы пусты. Час рассвета уже миновал, но буря окутала город, погрузив его в сумерки, и мрак отказывался рассеиваться. Обычно в это время город просыпался, торговые центры открывали свои двери, обеденные залы гремели от суеты официантов, спешащих к посетителям с завтраком, и люди, шаркая, шли на работу или утренний молебен. Мне казалось, еще один день бури задержит горожан дома, и большинство предприятий на это время будет закрыто.
Я надеялась поймать экипаж в Алохим-корте, но поблизости никого не было, а стоянка на западной стороне промокшей площади пустовала. Кебмены, теряя деньги из-за непогоды, удалились в парк со своими бричками и экипажами. Сидя вокруг жаровен, они варили кофеин и жаловались на потерянный доход.
Вместо этого я прошла под виадуком на Хартхилл-райз, отважилась пройти по узким улочкам, опустив голову, и добралась до вершины квартала Роупберн как раз вовремя, чтобы успеть на трамвай, спускающийся с холма по авеню. Он был такой же старый, как и любой другой в городе, выкрашенный в бело-голубой цвет и обшитый необработанной медью. Его шарнирный пантограф питался вольтовой энергией от воздушных линий и, плюясь, шипел под проливным дождем. Внутри было тепло и светло от люменовых колпаков над спинками сидений. Это должен был быть оживленный пригородный трамвай, но я была одним из двух-трех жалких промокших пассажиров, и сварливый кондуктор не произнес ни слова, когда взял мою монету и вытащил билет из автомата.
Я смотрела через окно на проплывающий мимо мертвый черный город, искаженный дождевыми каплями. Трамвай стонал и гудел, то тише то громче, периодически прерывая свою песню визгом рельсов.
Интересно, что я скажу Реннеру? Как можно воссоединиться с человеком, у которого украли все его воспоминания о тебе?
ГЛАВА 7
Днем как ночью
Известно, что проклятые, они же кающиеся грешники, — несчастные, которых избегают остальные жители города. Их правильнее называть «обремененными», поскольку каждый из них несет тяжкое бремя великих грехов или преступлений, за которые те были осуждены Экклезиархией. После того как вид греха отмечается на плоти виновных чернилами, их изгоняют на улицы. Несчастные вынуждены выживать на благотворительность и проводить остаток дней, совершая искупление. Так, они предлагают помощь любому нуждающемуся, не думая о собственной безопасности, чтобы таким образом уменьшить свое бремя. Проклятые могут также брать на себя грехи и преступления других людей, даруя им прощение. Это не делает проклятых еще более проклятыми: моральная ценность избавления другого человека от греха имеет большее значение.