Эйзенхорн собрался было встать и уйти, но я остановила его, положив руку на плечо.
— Ну, что теперь?
— Послушай её, — прошептала я в ответ.
Мэм Тонтелл снова обращалась к аудитории, начиная очередную ловлю.
— Никого нет? — спросила она. — Я четко вижу число. Один-один-девять. Сто девятнадцать. О, вижу ясно как днем. Буква тоже есть. Это «Л».
Никто не ответил.
— Пошли, — рявкнул Эйзенхорн.
— Сто девятнадцать, — снова прошептала я.
Он помедлил.
— Нет, она просто шарлатанка, — отмахнулся Эйзенхорн.
— Её состояние изменилось. Взгляни на неё, — настояла я.
Мэм Тонтелл била легкая дрожь, она смотрела на толпу с какой — то тревожной надеждой. Тон голоса изменился. Если это все еще было представление, то оно неожиданно переменилось в лучшую сторону и приняло странный волнующий оборот, который, однако, вряд ли нравился публике.
— Там есть еще одна буква, мэм? — крикнула я и услышала, как Эйзенхорн недовольно зарычал.
Мэм Тонтелл повернулась и посмотрела на меня.
— Ты знаешь? — спросила она.
Она не смогла бы одурачить меня своим холодным чтением.
— Там есть еще одна буква, мэм? — повторила я.
— Да, — сказала она. Женщина с трудом сглотнула. — Буква «Ч». Эта буква — «Ч».
Со мной была книга, записная книжка. Я одолжила её в торговом центре Блэкуордс… Хотя, не «одолжила», а «украла» — вот более подходящее слово. Она находилась у меня, пока я не попала под опеку Рейвенора. Это была маленькая, в синем переплете, книжица, исписанная от руки на зашифрованном языке, который никто не мог прочитать. На внутренней стороне обложки была указана цифра «119». Казалось, это обычная книга, принадлежавшая Лилеан Чейз, еретичке Когнитэ, которую Эйзенхорн начал преследовать еще до моего рождения.
Ни взломать шифр, ни понять значение номера «119», который, как я предполагала, мог быть ключом к расшифровке, так и не удалось.
И вот, — кто бы мог подумать, — Мэм Тонтелл, салонная актриса и фальшивый медиум, связывает этот номер с инициалами Лилиан Чейз.
Я взглянула на Эйзенхорна и увидела, как тот с хмурым видом откинулся назад. Была тут уловка или нет, но дело приняло важный оборот. Он заметил мой взгляд и ответил легким предупреждающим кивком, словно говорящим: «Продолжай, но будь осторожна».
— У вас есть полное имя, мэм? — спросила я.
Мэм Тонтелл покачала головой.
— Ты должна выкладывать всё мне, дорогая, — возразила она. Актриса выглядела крайне смущенной. Она продолжала облизывать губы, как будто её мучала жажда.
— Я не люблю фокусы. Чтобы участвовать в этом вашем спектакле, мне нужно имя. Приметы.
Уродливая ухмылка исказила её лицо, женщина покраснела от гнева. Однако у меня было ощущение, что это делала не актриса. Лицо Мэм Тонтелл реагировало на некие чужеродные эмоции, овладевшие ею.
— Приметы? — прошипела женщина. — У тебя достаточно примет! Буквы! Цифры! И вот еще… Цвет. Синий. Обычный цвет, думаю, ты согласишься. Что еще нужно? Имя я назвать не могу. Не здесь и не при всех этих людях.
Теперь у меня были четыре зацепки, которые не могли быть совпадением. Цвет, ударение на слове «обычный».
— Хорошо, мэм, — продолжила я. — Так что же это за сообщение, которое вы должны передать?
— По-моему, Мамзель Тонтелл устала, — вмешался Гурлан Ланмюр, делая шаг вперед. Все это время он следил за толпой и видел, как в его благородном заведении нарастает беспокойство. — Чувствую, этот сеанс подошел к концу.
— Я бы хотела сначала выслушать сообщение, сэр, — возразила я.
Ланмюр одарил меня ядовитым взглядом.
— В нашем заведении действует кодекс приличия, юная леди, — вспыхнул он. — Мэм Тонтелл становится нехорошо.
Я посмотрела мимо него на актрису. Она ухватилась за меня взглядом. В тех глазах было пусто, ни одной мысли. На меня смотрела не Глена Тонтелл.
— Послание простое, — пролепетала она. — Во имя всего, что есть и что будет, помоги мне. Помогите мне, прежде чем они обнаружат эту попытку…
В этот миг произошло сразу две вещи. Мэм Тонтелл оборвала себя на полуслове, как будто у неё перехватило дыхание или ей заткнули рот. Женщина замолчала и, шатаясь, поковыляла боком, прямо в распахнутые объятья Ланмюра.
Затем салон залило светом. Он исходил снаружи, с обеих сторон здания, проникая сквозь окна, выходившие в боковые переулки. Слева свет был бледно-зеленым, справа — насыщенным оранжевым, будто догорала старая звезда. Обе вспышки плыли снаружи, двигаясь вдоль окон, как бы пытаясь заглянуть внутрь.