«Ты чего тут делаешь? Или созрели ягодки?»
И как ущипнет Пашку-то за срамное, она аж взвизгнула, да как хватит Егора-то локтем по сопатке.
Он и взвыл: «Ах, черт-девка! Вот я нагайкой!»
Маруська выглянула и говорит:
- Егор Тимофеевич, милости просим чайку откушать, пока не простыл».
А Пашке кивнула, сунула ей потихоньку три конфеты сахарные, да велела убираться.
А Пашка-то и рада! Прибежала домой, дух перевела и села напротив дверей в комнату, где проезжий казак спит, и конфету себе в рот.
Жует, ждет.
Одну съела, другую.
Вдруг, казак застонал во сне и рукой левой в стенку уперся, будто отодвинуть хотел или показал: «Там ищи!»
Пашка кинулась в комнату, что за стенкой была — там все, как обычно, вот и сундук с ее, Пашкиным, приданым на своем месте у стены стоит.
Тут и Анна с базу пришла.
Пашка ее и давай просить:
- Давайте, матушка, сундук откроем, да поглядим.
-Чего глядеть-то. Все уж по сто раз пересмотрено.
Открыла, все ж таки.
Там женская рухлядь — юбки, да кофты. Разное.
Вынули все, по столу да по полу разложили. Пашка дно малиновое у сундука ладонью огладила — бархатом дно делано, для красоты, еще дед покойный оббивал. Вдруг, что такое? Что-то твердое под бархатом. Коробчонка какая-то, не иначе.
- Маманя, надо скорее бархат оторвать, да посмотреть, что там!
Говорит так, а сама трясется вся. Руки ходуном. И глаза, ровно, обезумели. Светятся, и слезы, как алмазы, стоят. И Анну тоже чего-то трясти начало.
Оторвали они обшивку, смотрят, там коробочка, а в ней серьги золотые с зелеными камешками изумрудами, каких Анна давно уж не видала, а из детства помнила. Отец с казаками в Турцию ходил, оттуда и привез добра.
- Не иначе, как от батюшки покойного, Луки Сильвестровича, гостинец. Для тебя, Паша, видно, припрятал.
- Нет, маманя, это казак, что у нас почивает, он подарил. За сладкий дух.
Тут хозяин вернулся, Василий то есть. Печальный вернулся, с разными думами - зря только ходил по куреням, не нужен никому работник, а Пашка-то с Анной к нему, гляди, дескать, каков клад нашли.
Пашка все твердит: за сладкий дух подарок.
И Гришаня со свистулькой своей сестрице поддакивает.
Василий не поверил, конечно. «Дедушка Лука схоронил! Любил, старый, Параскеву! Вот ей и оставил на приданое!» - кричит так-то на бабьи рассказы, а сам думает: «Не убудет с меня, коли потешу гостя, только чем бы?»
И решился.
Морозец ночами хоть и крепок был, да речка соловьиная пока что посильнее была.
Не встала еще путем, хоть льдом по берегу и обрастала уже, только лодку спустить никак нельзя было.
Взял Василий саночки, две жердины, да снасти, велел Гришане следом идти и пошел вдоль
затона, да ериком до озера.
Озерцо махонькое, но рыбное.
День для ловли хорош был — солнце, как кузня, печет, небо веселится, голубым льется, и снега вдоль берегов будто горят, аж щеки обжигает.
Деревья, хоть и пустые стоят, раздетые, а тоже ожили, вроде.
То черные были, как костер потухший, а тут и красное, и с зеленью что-то, а там синее.
Выбрались они с Гришаней к заросшему ивами берегу, встали на лед и пошли - шаг, другой - осторожно пошли, больно лед тонок.
Тонок, но держит.
Ступишь, прогнется, да поскрипит, да опять прямым станет.
Как пальцами по тюфяку пуховому пройти.
Василий взял топор, да пробил во льду оконце. Потом сунул туда жердь, и в том месте, где конец жерди показался, другое оконце вырубил. Продернул жердь, как иголку, и сеть-то зацепил, да и протащил подо льдом. Потом опять другое оконце прорубил, так и поставил снасти.
Гришаня хоть и малый, а помощь от него великая — снасти-то в прорубь спускать, тут руки нужны.
День хоть и теплый был, а долго держать не стали — с часок.
Вынули, и что скажешь? Рыбы не много, а добрая вся — сплошь судак, да пара щук.
С тем домой и вернулись.
Время-то уже и к вечеру шло.
Анна давай у печи поспевать, чугунками вертеть, уху варить.
Укропу бросила, да луку, да пшена — пошел дух от ухи, мертвого подымет, за стол усадит.
Сидят все вокруг чугуна с ухой, ждут.
Вдруг с улицы конское ржание.
Василий вышел из куреня, видит: стоит у плетня конь-игрень, сам, как уголь малиновый, грива белая, сам под седлом и с притороченной сумой.
«То ж Степана конь!» - понял Василий, - «Говорил Степан Тимофеевич: будем оба мы на конях. Вот, его вернулся, значит, и мне не долго ждать».
Завел коня на баз, да поставил к лохматому коньку, которого Орликом звали, а сам домой вернулся и говорит Анне:
- Налей-ка, Анна Поликарповна, мне хлебного вина, и сама садись рядом, да выпей со мной.