Может, и не обманул нас казак. Поглядим, каковы казачьи подарки.
Только выпили они не много.
Пригубили только, тут их сон и сморил.
А утром как пробудились все, тут и проезжий казак встал, ото сна богатырского отошел. Смотрит весело, стан прям, кудри вьются, и следов хвори не видать.
«Хорошо», - говорит, - «попотчевали вы меня, все раны заросли, силу чувствую. Только пока рано мне верхом, потому, забирай, Василий, коня-игреня моего. Дарю».
Василий рад радешенек такому подарку. Не знает, чем гостю угодить. Налил ему чарочку на дорожку. Казак-то усмехнулся в усы, взял свой мешок дорожный и вынул оттуда пучок травы.
«Держи, Анна Поликарповна, свет-траву. В ней та сила степная, что сколько бы казак хмельного не выпил, только дай ему листик малый, хмель-то разом и спадет, и голова светлой станет».
Хозяева благодарят, а он и говорит: «Отпустите Гришаню со мной до станицы. Мне такой бойкий казачок со свистулькой в помощь давно нужен. Обучу его, как раны лечить, травы знать, да по степи гулять».
Василий с Анной и думать долго не стали: «Пусть едет».
Запряг казак вороного конька, сел в сани свои и Гришаню позади себя усадил, и уехали они, а Василий с Анной поставили коня белогривого в оглобли и покатили на винокурню при кабаке, что на царевом шляхе. Приехали, потолковали с купчиной, который вина знал. Он и купил свет-траву всю разом, наперед попробовав. Сам-то со вчерашнего в огорчении был, так ведь помогло! Денег не мало отсыпал.
Василий с Анной на те деньги в станице лавку открыли, и пошла у них торговля в гору. И что диво — у всех временами убыток случался, а у них прет и прет. Копейка к копейке.
Пашка при батиной лавке такая важная стала, налилась бабьей мякотью, раскрасавилась.
Серьгами колдовским сверкает, казаков печалит, да сушит.
Василий тоже раздобрел. Верхом совсем уже не ездил и говорить мало стал, только нагайкой казаку-возничему в спину ткнет, а тот уж понимает.
Анна девку-турчанку завела, чтоб та готовила. Казацкая-то пища проста казалась.
А сама только деньги считала, да сокрушалась: зачем мало с купца за свет-траву взяла?
Раз только вспомнили о Гришане, да заехали в Тавловскую. А там, так люди сказали, никакой лавки травяной и не было никогда, и не слыхал никто про казака Степана Тимофеевича.
Годка три так прошло, и надумали они в станицу перебраться - стыдно стало в старом курене хуторском жить.
Приехали на хутор под вечер уже. Пока то, да пока се, ночь пришла. А ночью случись пожар, ну и сгорели оба вместе с куренем — и Василий и Анна. Может, люди помогли. Зависть-то, как крапива, вокруг домов живет.
Дотла все выгорело, зола и головешки, и только конь-игрень из огня выскочил и в степь ушел.
Пашка потом недолго лавку держала, месяц — два, и уехала, говорили казачки, в Воронеж.
И забыли казаки о них.
И прошло лет тридцать.
И одним днем въехало в тот хутор человек сто казаков. Все о двух конях, разукрашены богато оружием, и наряжены в заморские кафтаны с серебром и папахи у них высокие, и молодые среди них и вовсе седые, а впереди атаман на огненном коне с белой гривою. Глаз атамана строг, на аршин под землей видит! Один ус черен, а другой бел.
Проехал он улицей до поросшего кленами пепелища, где Василия курень был, спешился и постоял немного. Потом взял горсть праха и подул на него — пыль и разнесло вокруг.
А потом сел в седло, свистнул казакам своим, и уехали они к югу в сторону моря.
И с той поры перестала земля, что хуторские казаки возделывали, родить.
Ни пшеницы, ни капусты, ни гречихи — уж та на что не вредная.
Бились казаки, бились — не родит земля!
И ушли казаки с тех мест.
Насовсем ушли.
И обрушились от дождей крыши и стены казацких куреней, и поросли казачьи дороги деревами и цветами, а пашни стали вольною степью.
Да, широко развернулась степь, с живыми травами, поющими ветрами и огненными зорями.
И гуляет по ней казачья воля.
Только нынче никто уж ее не ищет.