Время подходило к шести часам вечера, Леонида Ильича начало клонить ко сну. Организм все чаще стал давать сбои, уходя из действительности без всяких таблеток, к тому же категорически запрещенных ему к приему старыми друзьями-товарищами. Генеральный секретарь распустил губы и зафырчал через них, метясь носом в разложенную на столе сводку незавершенных недельных планов. За ним с укором наблюдал со стены портрет Ленина, вождя мирового пролетариата, всю жизнь спавшего меньше положенного. Дверь неслышно приоткрылась, в кабинет заглянул министр иностранных дел Громыко, отмахнувшись от одного из помощников, он прошел к столу и покашлял в кулак. Леонид Ильич приоткрыл затуманенные сном глаза и сквозь мутную пелену принялся разглядывать человека, посмевшего потревожить его покой. Обычно помощники в такие минуты старались к нему не входить, не пропуская никого из сотрудников аппарата, раздувшегося за последние годы до неприличия.
— А-а, это ты, главный дипломат, — узнал он министра иностранных дел. — Как там с этим… с перебежчиком, не хотят американцы его возвращать?
— И не вернут, Леонид Ильич, — придвигаясь к столу еще ближе, признался Андрей Андреевич. — Весь капиталистический мир настроен против нас, боюсь, что борьба нам предстоит еще долгая.
— Выдержим, нам не впервой, — Генеральный секретарь протер глаза пальцами и окончательно отряхнулся от остатков сна. — Русский человек — он и создан для этой борьбы, а не будет ее, он заржа-жавеет. Вспомни этих, как их…
— Кого, Леонид Ильич?
— Да этих, новгородцев, что этого… Рюрика возвели на престол. Сами не могли справиться со своим буйным темпераментом, вот и призвали на правление варягов. С той поры и пошло, что ни царь, то иностранец. Я тоже украинец, да и ты, Андрей Андреевич, не совсем русский.
— Но у нас-то с вами одно название — славяне.
— Славяне, не спорю, да не русские. Славян этих знаешь сколько — чехи, поляки, сербы, хорваты… в общем, целая Югославия, — Брежнев вытер ладонью губы с белым налетом по углам и воззрился на посетителя. — Ладно, что там у тебя, выкладывай, да пора закругляться. Устал я, день сегодня какой-то душный.
— Конец августа, наверное дождь надвигается, скоро они зарядят до самого ноября, — раскрывая на столе папку с бумагами, мельком глянул в окно Громыко. — Я к вам, Леонид Ильич, все по тому же вопросу, кого мы утвердим на место этого Нечипуренко, будь он неладен.
— А мы разве с тобой в прошлый раз не обсуждали какие-то кандидатуры?
— Было дело, но к общему консенсусу мы тогда не пришли.
— Так давай приходить.
— Я предлагал Тарасова и Ростиньякова, — зашелестел страницами министр. — Тарасов у нас работает послом в Канаде, а Ростиньяков, соответственно, в Испании.
— Я вспомнил, ты еще сказал, что этот Тарасов перешагнул рубеж шестидесятилетия, но со своими обязанностями он справляется неплохо.
— Даже хорошо.
— Вот пусть он на месте и остается, зачем ему Канаду менять на Америку, один хрен Американский континент. А этому Ростиньякову надо расти, твои слова, что ему всего тридцать пять, и дипломат он способный.
— Никто не спорит, Леонид Ильич. Вот только наши разведчики откопали в его биографии некоторые штрихи, не совсем, так сказать, положительные.
— Наркотики перевозил или боеприпасы?
— Ну что вы, Леонид Ильич, как можно говорить такие вещи.
— Тогда какие такие штришки? Говори, не стесняйся, ты сам всю жизнь на иностранцев пропахал.
— Я работал на Советский Союз.
— Я в том смысле, что на нас но у них, — Генеральный секретарь похмыкал себе под нос и снова обратился к министру. — Что там еще за штришки?
Громыко выдернул из кипы бумаг несколько нужных страниц, быстро пробежал их глазами и откашлялся:
— Вадим Петрович Ростиньяков оказался потомком терского казака Дарганова, женившегося во время войны с Наполеоном Бонапартом на французской дворянке Софи де Люссон и привезшего ее на свою родину, в станицу Стодеревскую на Кавказе, — на одном дыхании прочитал он.
— Ну и что вы нашли здесь плохого? — приподнял одну бровь Брежнев. — Ленин тоже был дворянином, а советская дипломатка Сашенька Коллонтай разъезжала по всему миру безо всякой чекистской охраны, хотя вначале была эсером и в роду у нее были контрреволюционеры.
— Леонид Ильич, дело в том, что когда эта чета покидала Париж, то у французов случилась кража весьма редких раритетов, в частности, золотой цепи с медальоном, принадлежавших одному из кардиналов и считавшихся их национальной святыней. Пропали и многие другие ценности, среди которых была диадема работы известного итальянского ювелира Пазолини.