Погода стояла теплая, небо было чистым, солнце оторвалось от горизонта на половину своего пути к зениту. Заснеженные вершины гор, видневшиеся сквозь листву на алычевых с жерделовыми деревьях, искрились в голубой выси кусковым сахаром, облитым яичным белком. Оттуда несло холодом, хотя до заморозков было еще далеко. Еще висели на деревьях фрукты и краснели поздние ягоды на кустах малины, разросшейся вдоль плетня.
Наконец Панкрат отвел своего жеребца в сторону, осмотрел его на предмет готовности к путешествию и повернулся к братьям, тоже заканчивавшим сборы. Буалок по казачьи уперся ногой в брюхо своей лошади и накрепко затянул подпругу еще на один шаг, затем ловко примостил за седлом мохнатую бурку, сложенную в несколько раз. На разгоряченном работой его лице отражалось деловое спокойствие, и если бы не шпага, казалось, навечно присохшая к его левому боку, француза нельзя было бы отличить от матерого терца. Горный загар, покрывавший щеки и лоб кавалера, скрыл все национальные особенности.
— Панкрат, тут к тебе гонец от чеченцев, — крикнули из толпы казаков, стоявших посередине подворья. — Он говорит, что Руслан из тейпа Дакаевых лично хотел бы с тобой поговорить.
Братья как по команде повернулись на возглас и замерли в выжидательной позе, женщины, стоявшие на крыльце, прижали руки к груди. Атаман передал уздечку старшему своему сыну, неторопливой походкой направился к воротам, за которыми похлопывал скакуна по взмыленной холке посланец с враждебного правого берега Терека. Это был рослый джигит с бородой и усами, крашенными хной, черные глаза его нервно косили по сторонам. Весь он был похож на молодого бирюка, загнанного охотниками в западню. Такими же выглядели двое горцев, сопровождавших его, окруженные казаками с одного из кордонов, расположенных за станицей. Лица у терцов подергивались от едва сдерживаемого гнева, руки тянулись к рукояткам шашек. Они по прежнему стремились только к одному — отомстить чеченцам и дагестанцам за уведенных у их атамана в плен сына Павлушку и сестру Марьюшку. А так-же за своих отцов и братьев, погибших во время похода в аул Гуниб, в котором Шамиль приютил бешеных псов, кавказских мюридов, не устававших насылать на мирные станицы новые отряды разбойников.
— Салам алейкум, Панкрат, — завидев атамана, овладел собой горец, ожидавший каждую минуту, что казаки растерзают его на месте. Он отставил ногу и положил руку на рукоять кинжала. — Джигит Руслан, глава тейпа Дакаевых, шлет тебе привет.
— Салам, абрек, — неохотно отозвался полковник, и не думая по восточному осведомляться о здоровье и делах своего заклятого врага. — С чем прислал тебя к нам твой хозяин?
— Он мне не хозяин, — осклабился белыми зубами гонец. — Я такой же как и он, а наш тейп даже многочисленнее его тейпа.
— Что он хочет, этот Руслан? Я знаю его, он занял место одного из мюридов из тейпа братьев Бадаевых, погибших в бою под аулом Гуниб.
— Все Бадаевы, да будет светлой память о них, погибли от рук Даргановых. Твоих, атаман, рук, и рук твоих младших братьев, — напомнил горец, он надумал показать обычную свою наглость. — Но ты даже не приглашаешь меня пройти за ворота своего дома! Разве так поступают люди, которые живут на Кавказе?
— С людьми мы поступаем по людски, а с бирюками по бирючьи. Братья Бадаевы и их родственники повадками не отличались от лесных зверей, — Панкрат тоже бросил руку на рукоять кинжала. — Говори, с чем пришел, или проваливай отсюда, пока голова на плечах! Кончился наш мирный договор, пришла пора за все держать ответ.
— Не торопись, атаман, воды Терека еще не усохли до обыкновенного ручья, а вершины гор не склонили перед русскими, которым ты служишь, свои снежные папахи.
Чеченец явно рисовался перед своими соплеменниками, стоявшими рядом с ним, тем более, что на их лицах отразилось удовольствие от его удачного выпада. Гонец был одет в черную черкеску с серебряными газырями по бокам, за отворотами которой играла пламенем красная рубаха, на поясе отливал серебром кинжал из дамасской стали, сбоку был приторочен турецкий ятаган. Весь вид его говорил о том, что он принадлежит к уважаемому тейпу, способному отомстить за своего члена, если с ним что-нибудь случится. Но в груди у Панкрата начал возгораться огонь бешенства, с утратой близких ему людей он успел перешагнуть тот порог, который принуждал его задуматься, кто перед ним. Ему давно надоели азиатские повадки горцев с их алчными законами, конца которым не предвиделось. Переносицу разрубила надвое жесткая черточка, правая рука сама переместилась на рукоятку шашки: