— Думаешь, сойдись ты с ними во дворе, обошлось бы?
— Бог его знает, — задумчиво вздохнул Гриша. — Бойцы он были опытные, но не настолько, чтобы легко пластуна взять.
— Это был твой первый настоящий бой?
— На саблях — да.
— А на чем еще ты дрался?
— Кинжалом приходилось с конокрадами резаться. Нагайкой орудовал. А вот саблей не приходилось.
— Так тебе же всего лишь шестнадцать, — вдруг вспомнила Герцогиня.
— И чего? На будущий год уже бы женили, если б не мор, — грустно улыбнулся Григорий.
— Что, и невеста была? — с интересом уточнила женщина.
— Мамка вроде присматривалась к одной девчонке.
— А тебе самому она нравилась?
— Не знаю, — подумав, честно признался парень. — За ней многие бегали, да только она смеялась над всеми.
— И ты бегал? — не унималась Герцогиня.
— Мне не до того было. Я как в силу вошел, отец с дедом так насели, что не до девок было.
— А зачем?
— Что зачем?
— Зачем они на тебя насели?
— Так учить взялись.
— И чему учили?
— Так всему, что сами знали. Мастерству воинскому, травы разбирать, кости править, животных разных слышать. По лесу правильно ходить да следы различать, где чьи.
— Только не говори, что ты язык зверей знаешь, — рассмеялась Герцогиня.
— Его никто не знает, — покачал парень головой. — Но вот понимать любого зверя это можно.
— Объясни. Что-то я запуталась. Языка не зная, понимать? Это как?
— Чувства их и желания вот тут слышать, — ответил Гриша, коснувшись пальцем точки над широкими бровями. — Любой зверь, если захочет, может человеку свое желание показать. Только слышать уметь надо.
— Мистика, — сморщила носик Герцогиня.
— Сама ты мистика, — вдруг обиделся Гриша. — Говорю же, это уметь надо. Да у любого хорошего пастуха спроси, он тебе так же скажет. Конюх толковый такое умеет, псарь. Да почитай все, кто долго с животными работает, а того лучше потомственный зверовод, такое расскажет, что только дивиться будешь.
— Ну-ну, не сердись, — заворковала Герцогиня, прижимаясь к нему всем телом. — Я же не обидеть тебя хотела. Просто не верю я в подобные дела.
— Так и не надо верить. Говорю же, сама с людьми поговори.
— А что? И поговорю, — поцеловав его, пообещала Герцогиня. — Мне теперь и самой интересно стало слова твои проверить. Ох, пить хочется, — добавила она, потянувшись к кувшину с квасом, стоявшему на туалетном столике. — Хм, и когда это мы с тобой все выхлебать успели?
— Что, пусто? — огорченно уточнил парень.
— Ага. Лежи, сейчас свежего принесу, — улыбнулась Герцогиня, гибко поднимаясь с кровати и шествуя к креслу, где лежал ее халат. — Ты чего? — спросила она, заметив внимательный взгляд парня.
— Красивая ты. Словно статуя. Не девица, а тело, как у девчонки, — ответил парень, не сводя с нее восхищенного взгляда.
— Спасибо. Мне приятно это слышать от тебя, — лукаво улыбнулась женщина и, плавно покачивая бедрами, вышла.
Спустя несколько минут она вернулась, неся в руках запотевший кувшин с ледяным квасом. Разлив напиток по хрустальным стаканам, она скинула халат и, нырнув в кровать, подала один стакан Грише.
— Пей, только не спеши, а то горло заболит.
— Всю жизнь такой пью, — усмехнулся парень, как следует приложившись к стакану. — Ты вот все меня про мою жизнь спрашиваешь. А можно я тоже спрошу?
— И что ты хочешь знать? — удивленно повернулась к нему женщина, не ожидавшая подобного вопроса.
— Как ты в этом деле оказалась? Я ведь не дурак, хоть годами и не вышел. Но ведь вижу.
— Что ты видишь? — насторожилась Герцогиня.
— Разное. Плохое у тебя было. Давно уже. Кровь на тебе. И своя, и чужая. А самое главное, гложет тебя что-то. Вот я и думаю, красивая, молодая еще. Вышла бы замуж, детей нарожала, а ты всяких злодеев ловишь. Зачем?
— Не верила дура в мистику? Получи, — нервно усмехнулась женщина и, оставив стакан, вздохнула. — Ты прав. Боли в моей жизни было много. А дети… это моя самая большая боль. Не может у меня детей быть.
— Прости, — повинился Григорий, осторожно стерев слезинку с ее щеки.
— Ты не виноват, — мимолетно прижавшись к его руке, ответила женщина. — Я расскажу тебе всё. Давно я никому этого не рассказывала. Но тебе можно. Только помни, все, что услышишь, должно с тобой и умереть.
— Слово даю. Забуду, как только услышу, — коротко кивнул парень.
— Я родилась на границе Польши, в семье еврейского портного. Муж, жена, свекор со свекровью и шестеро детей-погодков. Жили небогато, но и не голодали. Мне было всего двенадцать, когда шляхтич, живший по соседству, поссорился с владетелем земли, на которой стояла наша деревня. А когда ссора зашла далеко, его гайдуки устроили в нашей деревне погром. Соседей резали, словно скот. Саблями рубили, детей конями топтали.