Речь Каледина была ровная, внушительная и, как весь его облик, все его манеры, властная. И хоть говорил он, что приехал затем, чтобы посоветоваться со станичниками, но сам наверняка давно уже знал — и как ему быть, и что ему делать. Он предвещал неизбежность междоусобной, как он выразился, войны между Великороссией и казачеством, что натравленные-де большевиками крестьяне Великороссии обязательно потянутся к донским вольготным землям и что если, мол, казачество не будет дружно как один защищаться, не встанет грудью за свои исконные права, а учинит еще раздоры между собой, то ему неминуемо придет конец: земли казачьи отберут и заселят. Армии русской, как боевой силы, давно уже нет, сказал он. Под воздействием, мол, преступной агитации большевиков она разложилась. Фронт открыт. Страну в угоду внешнему врагу и на добычу его по частям самочинные Советы стремятся раздробить на мелкие бессильные республики. И теперь самочинный-де Совет Народных Комиссаров, захватив власть, собрался окончательно доконать страну. Но казачество, исстари проливавшее кровь на границах государства, отстаивая и расширяя их, не может, мол, безучастно смотреть на это, оно должно объединиться… и так далее.
Опоздавшему Петру Васильевичу Абанкину, к его великому огорчению, пришлось стоять позади всех, рядом с сыном Сергеем и растерянным хуторским атаманом, который никак не мог придумать, как ему поступить теперь и куда деть насеку, торчавшую в его руках совсем не к месту. Петра Васильевича огорчало не только то, что ему пришлось стоять позади всех — это уж куда ни шло, но вот то, что с хлебом-солью ничего у них не вышло, было особенно досадно. Выпрямляя дородный стан, запрокидывая голову, он смотрел в квадратный бритый подбородок Каледина, и думал: «А нельзя ли, знычт то ни токма, того… заманить его, войскового атамана, в гости. На улице не усчастливилось преподнесть ему хлеб-соль, так отчего бы не пригласить и не попотчевать его дома? За рюмкой водки язычок у него поди развязался бы побольше». Ища поддержки, Петр Васильевич шепнул об этом Сергею.
— Что ты, что ты, батя! — удивился тот и презрительно оттопырил нижнюю губу. — Это тебе не какой-нибудь кум Алешка, а генерал. Да еще какой!
— А мы что же: лыком, что ли, шиты? — обиделся Петр Васильевич. — Нами не брезгуют и генералы. Заезжал же о прошлый год окружной. И не просил его. Сам, знычт, навязался.
— Ну, знаешь ли… генералы — они тоже разные.
Старик Абанкин недовольно помялся, переступая с ноги на ногу, но довести до конца свое намерение уже не посмел.
Каледин пробыл в хуторе не больше получаса. Извинился перед стариками, что время и дела ему не позволяют побеседовать с ними подольше, попрощался под урчанье мотора и все той же твердой неторопливой поступью подошел к автомобилю, скрылся в нем.
В ноздри хуторянам ударил крепкий, что нашатырь, запах, какого многие еще никогда не нюхали; машина, вздрогнув на кочках и сверкнув полированным боком, шмыгнула за угол поповского дома, в улицу, по которой пролегала шляховая на станицу дорога. И тогда Петр Васильевич спорым шагом зашагал домой, приказал работникам немедля заложить в фаэтон рысака, походя обругал Наумовну, прилипшую к нему с расспросами, и вместе с Сергеем, выжимая из коня всю прыть, помчался в станицу…
А несколько позже, зимой, когда уцелевшие фронтовики один по одному и группами возвратились в хутор, привезя с собой личное оружие, а нередко даже и полковое имущество, и между ними самими, а в семьях между отцами и сыновьями, между братьями заварились распри, пока еще скрытые, приглушенные радостями встреч, Сергей Абанкин по примеру станицы организовал из заядлых старорежимцев — некоторых фронтовиков и бородачей — «народную дружину». Численно дружина была пока небольшой, но достаточно крепкой и сильной.
Петр Васильевич от первых страхов мало-помалу отделался, заверения Каледина и вооруженная дружина, которой руководил сын, вернули ему и бодрость, и прежнюю осанку. До конца успокоиться он, конечно, не мог, но все же вскакивать по ночам с постели, бесноваться и донимать Наумовну пока перестал.
XII
Встретиться с Павловым — председателем дивизионного комитета — удалось Федору только в первых числах декабря. Находился дивизионный комитет там же, где и штаб дивизии, — на станции Раздельной. Это было хоть и недалеко от Ивановки — места расположения 30-го полка, — но все же попасть туда Федор мог только по вызову.
В начале декабря дивизионный казачий комитет, который теперь уже назывался ревкомом, созвал представителей полков по тому же вопросу, который в несколько уклончивой форме ставился еще два месяца назад: об отправке полков на родину.