— Но что касается женщин, вы, я вижу, предпочитаете новоделы, а не старину.
— Мариночка, а вы язвочка!
— Характер папин — он у меня гаишник.
— Ах, вон оно что! А знаете, я на такой машине — гаишников не боюсь. Они ретро не останавливают.
— Потому что она больше шестидесяти не разгоняется.
— Напрасно вы так, мотор у нее, хоть и свой еще тот родной, но «сто двадцать» она по шоссе вполне идет.
— А какой у нее «прием»?
— А?
— Ну, за сколько минут, или часов она у вас до этих ста двадцати разгоняться будет?
— А-а-а! Чувствуется кровь гаишника в дочке! Все про машины и про моторы…
— Наслушалась за семнадцать то лет.
— А знаете, раньше, когда машин не было, как столько, и когда во всем Дегтярном переулке, где мы с дедушкой жили, было лишь две машины — вот эта «Победа», да «Победа» какого то генерала из Генштаба, нас — деток и внучков первых автовладельцев так и дразнили: «папина победа»… И, представьте, в фельетонах про стиляг, что регулярно печатались в «Крокодиле», нас именно так и называли.
— Стиляги — это вроде панков что-ли?
— Ну, что вы! Это были первые неформалы, но в отличие от всей этой шпаны из области, что толпится нынче в подземных переходах, стиляги были в основном из очень интеллигентных семей.
— Вы были стилягой?
— Я? Что вы! Неужели вы думаете, что я такой старый?
— А какой вы?
— Марина, с вами трудно.
— И мне с вами тоже, особенно на зачете.
— Ну, кто плохое попомнит, тому глаз вон.
— Так вы не были стилягой?
— Я возрастом не вышел. Но видел их и помню очень хорошо. Дядя мой — младший папин брат — был стилягой. Ходили они по улице Горького в узких черных брючках и толстенных твидовых пиджаках с плечиками, а на голове носили этакий «кок».
— Как у панков — ирокез?
— Нет, что вы! Этакий милый хохолок зачесанный назад, как у Элвиса Пресли и Билла Хейли… Не знаете таких?
— Почему же? У нас на дискотеке Элвиса Пресли рок-н-роллы крутят.
— Вот видите! А вообще, быть стилягой было опасно. И вы представить себе не можете, до какой степени это было опасно, и в какой несвободной мы все жили стране.
— Ну, панков и теперь в милицию загребают, у меня папа — мент.
— Нет. Вы не понимаете, теперь их заберут и отпустят…
— Да! Только, бывает так в отделении надают, что мало не покажется.
— А раньше, милая моя, са-жа-ли. И давали сроки по политическим статьям.
— За что?
— А формально — могли припаять все что угодно. Вот я помню как раз процесс был по делу высокопоставленных стиляг — и вы обратите внимание, из простой молодежи, как бы сказал Ницше — из черни, из любимых Лениным рабочих — стиляг не выходило. Это теперь панки из рабочих… Да и партия тогда чернь держала в кулаке. Стоит появиться у парня красному длинному шарфу, какие бывают у стиляг — паренька сразу на комсомольское собрание, да из института, да в армию! Так что — все стиляги были из генеральских, да це-кашных сынков. «Папина победа»… И вот, было дело стиляг — сынков одного известного композитора, потом какого то сынка зам-министра культуры, да еще пары — тройки иже с ними… И появилась тогда в газете «Комсомольская правда» статья под заголовком «Плесень».
— Забавно!
— Да, только после этой статьи им всем сроки припаяли.
— За что? За брюки узкие и за прически как у Элвиса?
— Им наркотики и спекуляцию валютой приписали.
— А-а-а!
— А в мои времена мы хипповали.
— Это я знаю, теперь тоже хиппи есть.
— Да… Волосы, тяжелый рок, марихуана. Мэйк лав — нот вор!
— Что?
— Делай любовь, но не делай войну.
— И вы делали любовь?
— Ну не войну же я делал!
В конце — концов приехали в Клин — маленький зеленый городок. Сходили в дом-музей. Поглядели на знаменитый рояль, на котором теперь дают поиграть только лауреатам конкурса имени Чайковского.
В ресторан Аркадий не пригласил. Вынул из багажника какой-то пакет с домашней снедью и большой китайский термос, которому похоже было столько же лет, сколько и привезшему их автомобилю. Сидели на скамейке в саду, ели бутерброды, пили чай из пластмассовых стаканчиков.
Марине почему то подумалось, что задний диван в «Победе» гораздо шире и удобней заднего сиденья «жигулей».
Но неизвестно, какие мысли бродили при этом в доцентской голове Савицкого. По дороге назад, за руки он ее не хватал, и предложений двусмысленных не делал. Высадил ее там же, где и подобрал, у метро «Сокол», и пообещал звонить.
— Совсем заколебал своими стилягами старикашка… Эх! Мишка, где же ты, засранец, Мишка… Мишка, Мишка, где твоя улыбка? — повторяла про себя Маринка, засыпая, и почему ты меня, засранец, бросил?