Она настраивалась на то, что они будут вместе всю жизнь. И поэтому не спешила. Не спешила урвать у этой любви все, что бы завтра уже ни о чем не жалеть. Маринка была человеком, способным не сойти и с длинной дистанции. Стайеру всегда тяжелее, чем спринтеру. И сорвала она свою финишную ленточку еще только разгоняясь. Да сама того не заметила.
Она любила на Мишку просто смотреть. Смотреть и любить. Это неправда, что женщины любят ушами. Ничего такого Мишка ей и не рассказывал. Да, конечно, лилась из его магнитофона обещающая золотые горы музыка. Был Мишка с музыкальным сопровождением. Но слов он ей особых не говорил. Стихов не писал. Ей казалось, что у него на лице все написано. В глазах. И все его будущие подвиги после юридического она сочиняла себе сама. И видела в нем героя. А отцовская «семерка» была ему к лицу, как голубенькое платье было к лицу Маринке. А что может быть проще, чем уставиться на парня пока он ведет автомобиль. Он-то ведь смотрит на дорогу. Правда, иногда он пугал ее тем, что тоже смотрел ей в глаза, а мимо пролетали встречные машины. И Маринка лупасила его по плечу шутя, и говорила «На дорогу смотри, чертяка! Убьемся же! Ну, Мишка!». А он закрывался от нее рукой и хохотал. Ему не страшно было.
….. Облака под крылом самолета рассеялись. И видны были разноцветные, как мозайка поля, тоненькие ленточки рек. Россия. Громадные пространства. Маринка попыталась представить себе, где же она сейчас пролетает. И какое все таки немалое расстояние отделяет Москву от ее родного города. А люди всюду одинаковые, все пытаются достучаться друг до друга, как через стекло. Сытый сосед похрапывал рядом с ней. Вот так-то лучше, подумала она. Посмотрела на его красные большие руки, сложенные на животе и опять вспомнила Мишку….
А еще ей ужасно нравились его руки. На нее просто какие-то первобытные чувства накатывали, когда она на них смотрела. С сильной широкой ладонью, и пальцами, чуть расширяющимися в суставах, с мощным перплетением вен. Ей казалось, что это и есть рука ее мужчины. Такую руку и предлагают в придачу к сердцу. А приметила она это еще до того, как загляделась в его глаза.
Жарким школьным летом в колхозе имени Первой Пятилетки они вовсю насладились тем, что жили вдалеке от дома. Утром всех гнали на прополку, а потом начиналась жизнь. И как-то Маринка стала замечать, что на соседней грядке всегда оказывался Мишка. А потом он поранил руку об осколок стекла, неведомо как попавшего в жирный чернозем. И Маринка сама бросилась его спасать — заворачивать косынкой, которую сорвала со своей русой головы. Она заматывала, а у нее не очень-то получалось, потому что косынки для такой пустяковой царапины было явно многовато. И она начинала опять по-хитрее. А потом посмотрела ему прямо в глаза, что бы спросить не очень ли ему больно. И наткнулась на его смеющиеся глаза. И как-то мир слегка накренился и скорость вращения Земли вокруг собственной оси изменилась. Это она поняла, потому что почувствовала себя в этот момент, как на громадных качелях.
И Маринка тогда еще подумала, как странно — не видела человека, и вдруг увидела. Как дар открылся.
А на Мишку все девчонки глядели. Он просто старше им казался. Все мальчишки ровесники еще никакие, а он уже похож. Разбираться в деталях не было желания. Он и сам был нагловат и самоуверенн. Да и на машинах, пусть и отцовских никто из его ровесников не разъезжал. Но Маринка на это внимания не обращала. Ведь она его просто вдруг увидела.
Немудрено было увидеть, потому что он все время был рядом. Вылезаешь на поле из грузовика — вот Мишка ей руки протягивает. Пойдешь воды напиться из колонки, закроешь глаза и обязательно столкнешься лбом с Мишкой. А вечером, танцуя под ритмы Запада, она точно знала, что на медленный она пойдет с ним. И даже не было в этом ни грамма неизвестности — меня пригласит или нет. Упадешь с девчонками в стог — и тут же в еще не подсохшей траве пальцы ее встретятся с Мишкиными… И жизнь ее от этого наполнилась таким смыслом. А сердце так громко стучало в горле, когда день сменялся днем, а это навождение не проходило. И только размытые очертания этой истории вырисовывались все отчетливей. Сначала она думала, что заметно это только ей. Но оказалось, что к концу колхозной смены все их уже привыкли воспринимать вместе. «Твой идет»- говорили ей подружки. И она переполнялась гордости за то, что он «ее», а она «его». И не замечала, что она для него тоже нечто дополняющее удачный ряд машина, магнитофон, джинсы и сигареты. Все только самое лучшее. Да он и сам этого не замечал.