— А-а-а! Вот ты о чем.
— Да, Мариночка.
— А теперь, ты думаешь…
— Я ничего не думаю, я просто делаю и сделаю все, чтобы ты меня полюбила.
— Ты хороший, — сказала Марина, и встав на цыпочки, поцеловала сутулого и долговязого. Чмокнула в уголок усатого рта, и рассмеявшись, мягкой своей ладошкой растерла по его щеке пахучий помадный след.
Денег, что зарабатывала Марина, вполне хватало. Юлька, хоть и училась прилежно и занималась помногу, все делала по дому, и оказалась самой образцовой хозяйкой. Только сад стал зарастать. Без папы некому стало выкашивать траву, обрабатывать приствольные круги, опрыскивать деревья химикатами, борясь с пожиравшей листву тлей и гусеницами шелкопряда… Но мамину с папой кровать — ту никелированную с шишечками — Маринка с Серегой все-же по весне снова вытащили под большую вишню… Теперь, по субботам на ней валялась старшая в семье — читая детективы и мечтая о своем, потаенном. И так засыпала частенько, покуда Юлька не кликала ее к ужину или к очередной серии мексиканской мелодрамы.
Серега только начал беспокоить.
Дважды приходил домой с сильно разбитым лицом. На вопросы «кто и с кем» — отвечать наотрез отказывался. Попахивало от него сигаретками, а порою и вином. И еще звонила из школы Офелия — их директриса. «Тревожные симптомчики, Мариночка, с твоим братцем… Ты уж присмотри… А то, может и папиных товарищей попросить — присмотреть?»
Но просить бывших папиных товарищей ни о чем больше не хотелось. Потому как однажды, а случилось это в понедельник утром, Маринка еще не успела позавтракать, как в дом вломились человек пять или шесть. В штатском. На двух машинах приехали со ставропольскими номерами. Представились — следственная бригада Эф-Эс-Бэ и областной прокуратуры. Один помахал перед носом красными корочками, другой потряс бумажкой, которую ласково назвал постановлением. Хорошо, Юлька и Серега уже в школу успели уйти…
— Где отец деньги прятал?
— Что?
— Ты дурочку то не валяй, такими делами вертел — заворачивал, а деньги где?
— Не знаю я ни про какие деньги…
Впятером… Или вшестером, назвавшиеся Эф-Эс-Бэшниками в два часа перевернули весь дом. В гараже даже пол взломали.
— Значит, не знаешь, где отец деньги прятал?
— Нет, не знаю.
Ну, тогда распишись вот здесь, и вот тут…
Маринка расписалась, не читая, и только когда они уехали, уже не сдерживая себя, разрыдалась. Повалившись лицом на папину никелированную кровать, что стояла в их саду под папиной вишней.
И Димка вдруг куда- то пропал. Всю зиму и весну его не было видно. Даже мать свою — главврача их городской больницы — Софью Семеновну, и ту проведать не заезжал.
Маринка даже как то набралась храбрости, спросила своего чеченца, который, кстати говоря, тоже в последнее время не очень баловал свою бухгалтерию личным вниманием, — «а не слышал ли Руслан Ахмедович чего о Диме Заманском»…
Руслан взял очень многозначительную паузу, а потом вдруг сказал, — «ты, Марина зря мне сразу не рассказала, про обыск. Я ведь — начальник твой». А потом махнул рукой, характерным для горцев жестом кистью «от себя»… «Иди, мол»… И про Диму, так и не ответил.
Зато прочно обосновался в городке Владимир Петрович Корнелюк. Он, вроде как даже почти переехал сюда из Ростова. Дело в том, что их Новочеркесский центральный универмаг — этот трехэтажный кирпичный ЦУМ — теперь стал как бы его — Владимира Петровича. И двухэтажная стекляшка напротив универмага, где раньше были гастроном и кафе «Юность», тоже по слухам, перешла в собственность Корнелюка.
И стекляшку, и кирпичный короб универмага по этому поводу закрыли на ремонт. И Владимир Петрович теперь почти каждый день прикатывал на своем огромном бутылочно-зеленом джипе на центральную площадь, проведать — как идет работа. А потом укатывал, то в городскую управу, то в Ставрополь, то обратно в Ростов… Но каждый раз, проезжая мимо их дома, притормаживал и гудел, высунувшись из окошка…
— Маринка! Юлечка! Как бы водички у вас напиться?
Маринка давно свыклась с оценивающе — раздевающими взглядами Владимира Петровича. Еще и когда был жив папа… Но тогда, она смущалась, стыдясь признаться себе, что откровенно нравится этому мужику — ровеснику и другу ее отца. А потом. Потом, когда перед выпускным, он подарил ей золотые часики, она вдруг задумалась… «А ведь, клин ко мне бьет — хочет… Хочет чего-то, а не говорит. Думает, я — догадливая, догадаюсь».
— Вы знаете, что у нас обыск был?
— Знаю. Слыхал.
— И что слыхали?
— Не хочу сплетни повторять, Маринка.