— Юлька, Сережку нашего надо выручать. А это огромных денег стоит.
— Я все понимаю, Маринка.
— Придется дом наш в залог под деньги отдать.
— Маринка, лишь бы Сереженька был с нами!
— Спасибо, милая.
— Ну что ты!
— Но ведь это наш дом.
— Сереженька важнее. Ему там очень плохо, да?
— Ой, не могу!
И сестры плакали, не стесняясь своих зареванных лиц.
— А где жить будем, если денег потом не найдем отдать?
— А жить без Сережки мы тоже не сможем, ведь правда?
— Правда.
………………………………………………………………………………………….
Марина не хотела и не могла позволить себе поверить, что Клейнман ее обманул. Она не могла поверить в это, просто чтобы не сойти с ума от горя.
Когда в адвокатской конторе на улице Ленина, где у Клейнмана был кабинет, ей сказали, что он уехал и больше здесь не работает, она вдруг почувствовала, что не может стоять на ногах.
— Как не работает?
— А вы разве не знали? Он в Америку уехал — на пэ-эм-же… на постоянное место жительства, у него и брат давно там.
— А как же Сережа? А как же деньги? Ведь он взял!
— Ничем не можем помочь, он все свои дела передал адвокату Шалимовой.
В кабинете Клейнмана и правда сидела теперь болезненно-худая женщина Галима Халиловна Шалимова. Дело Сережи она видела, но ни о каких деньгах, разумеется, и знать не знала.
— А вы не знаете, он перед отъездом кому-нибудь там передавал?
— Что?
— Деньги.
— Кому?
— Ну там…
— Где?
— Ну там..
— Так дела, девушка не делаются… Мне вас очень по человечески жаль, но ничем я вам помочь не могу…
И Марина вспомнила. Вспомнила, как преодолевая страх, на подкашивающихся ногах, шла за своим чеченцем к нотариусу, как подписывала бумаги, почти не различая, где ставит подписи.
— Вот здесь, вот здесь, и еще раз вот здесь, — подсказывал нотариус, друг или родственник Руслан Ахметовича.
И вспомнила, с каким страхом, что ее обворуют, везла она эти двенадцать тысяч Клейнману в Ставрополь.
— Ну что? Скоро теперь Сережу освободят? — искательно заглядовала она в глаза адвокату.
— Ну, сперва следствие закончится, потом суд… Вы не волнуйтесь.
Но сердце у нее болело. Она и спать стала с Юлькой вместе. Как в раннем детстве. Обнявшись крепко-крепко.
Боже, как же она теперь Юльке скажет про Клейнмана и про деньги? Как же там Сережа в этой тюрьме? И как же они теперь будут жить?
Это за грехи мои. За аборт. Это за грехи.
Но почему же и Юлька за это расплачиваться должна?
Марина металась по городку — снова заходила к Маховецкому. Петр Тимофеевич два часа промурыжил ее в приемной, а потом, впустив-таки в кабинет, и выслушав ее сбивчивый рассказ, жестко сказал,
— Дура ты. Дура ты набитая. Я тебе этого адвоката посоветовал, но что из этого вытекает? Разве я знал, что он в Америку собрался? Я его знал как хорошего специалиста по уголовным делам. Но то, что он штучка, — это надо было самой глаза иметь. Такие деньги! Так что, ничем я тебе помочь не могу.
Димки Заманского нигде не было. Она опять сходила к его матери, но Софья Давидовна снова назвав ее «деточкой», как и в тот раз запричитала, что Димочка ее совсем пропал, и что неизвестно, где его искать.
Корнелюк все еще раскатывал где то на Диком Западе, а чечен вдруг как то резко к ней переменился.
Стал придираться по работе. Два раза бросил ей платежные ведомости в лицо, с бранью и угрозами уволить к такой то матери. А потом, через неделю вдруг сказал,
— Я знаю, неприятности у тебя. Но у меня тоже неприятности. И мне теперь деньги нужны. Я твою закладную продал — родственнику моему дальнему. Так что он хочет в свой дом теперь переехать. Месяц сроку тебе. С дома — съезжай.
Вечером сели Маринка с Юлькой на папину никелированную кровать, и тихонько завыли.
— Если Сереженьку далеко пошлют, в Сибирь или еще куда, я за ним поеду.
— И я с тобой, куда же я теперь без тебя?
— Устроимся работать. Поселимся где-нибудь поблизости — ему легче будет…
— А когда его освободят, втроем заживем.
— Будем работать, и деньги эти заработаем — накопим. И дом наш вернем.
— А как ты думаешь, за что нам так досталось?
— Как?
— Сперва мама, потом папа, потом Сережа, а теперь дом…
— Главное, что мы с тобой вместе. И главное, что Сережа жив.
— Но за что?
— Не думай об этом. Главное, что я тебя люблю. И Сережу люблю.
— И я тебя.
— И никогда вас не брошу.
Родственники Руслан Ахметовича приезжали в четверг. Приехали на белых «жигулях» шестой модели с чеченскими номерами. Вошли в дом без стука. Как в свой собственный. Ходили — смотрели везде, заглядывали и в кладовки, и в погреб и в гараж. Чеченцы буквально источали надменное превосходство. Марину с Юлей, они как бы даже и не замечали, словно девочки были не живыми существами, а старой ненужной мебелью, которую въехав сюда, новые хозяева непременно выкинут.