— К следующей субботе — съезжайте, — сказал старший, выходя со двора. И не потрудившись даже закрыть за собой калитку.
6.
Вылетая из Нью-Йорка, в зоне аэропортовского такс-фри, в ювелирном бутике Владимир Петрович решил вдруг купить золотой браслет. Не себе. Марине. Браслет двуцветного золота с маленькими бриллиантами. Две тысячи долларов…
— Ты че, Петрович, умом рехнулся? В Египте и в Турции таких цацек по шестьсот баксов максимум — одним местом ешь! — возмутился было его товарищ по турне Федулов — зав отделом торговли из Ростова.
— Ты, Федул, помолчи. Ты ее не видел.
— Кого?
— Дочку мою.
— У тебя разве есть дочка?
— Да не совсем чтоб моя… Понимаешь, друг у меня погиб. А у него трое остались. Да еще и без матери.
— А-а-а…
— Вот тебе и а-а-а… А старшая, ей теперь двадцать, красавица, ну просто не могу!
— Так женись, старый ты козел! Тебе скоро пятьдесят, не век же холостяком бегать? Сколько у тебя баб было? Миллион?
— А ты завидуешь?
— Женись, дурило!
— Ну ты даешь… Она мне почти как дочь.
— Не родная, значит и не дочь.
— У нас двадцать пять лет разница.
— Ну и что? Феоктистов вон, бывший первый секретарь Первомайского райкома, который теперь птицефабрику в Первомайском приватизировал, он постарше тебя, а развелся и на молодой женился. А тебе и разводиться не надо.
— Слыхал я эту историю…
— Ну!
Когда в пятницу Марина вдруг увидела возле калитки знакомый бутылочно-зеленый джип, она сразу поняла, что все теперь образуется. Что все теперь образуется, но она при этом должна будет заплатить по счетам. А может и своим счастьем. Счастьем, которого нет. Или надеждой на так и не найденное счастье.
А в тот же вечер позвонила Владимиру Петровичу его старая подруга. Старая боевая подруга, как называл ее Корнелюк, или старый боевой конь, как сама себя шутя называла Наташа, имея ввиду и ту легкость, с какою она при первом его свисте — всегда прибегала и была готова нестись с ним куда угодно- хоть в дождь, хоть в снег, хоть на войну, хоть на край света. Однако, в большинстве случаев их совместной биографии, что длилась уж лет десять с небольшим, Владимир Петрович по преимуществу вывозил Наташу не в снег и не в холод и не на войну, а совсем наоборот, в Сочи, в Анапу, в Турцию, на Кипр и даже в Испанию и Италию…
— Ну как съездил? И что ты мне привез? Себя?
— Не знаю, Наташа…
— Как это? Ты там что — женился в Америке?
— Нет, в Америке я не женился.
— Да что с тобой? Какой то ты не такой. Может мне приехать?
— Не надо, Наташа.
— Что, не надо?
— Я тебе потом позвоню как нибудь.
Ну как это женщины чувствуют? По интонации голоса что ли? Ну ничем себя не выдал. Неужели действительно, как в статье, что читал в самолете, про этих бабочек, что на расстоянии в тысячу километров чувствуют то, что чувствует другая? Как женщины догадываются, что ты уже принадлежишь не этой, а другой? А что, я разве принадлежал Наташке? У нас с ней было что то вроде бартера. Тебе хорошо и мне хорошо. Красивая баба и успевший в делах мужик. И оба в принципе свободны. Так что, ни я ей, ни она мне — никто друг другу не принадлежал. Хотя, предполагаю, она и хотела, может быть, чего то большего. Конечно, хотела. Как пить дать. Все бабы хотят замуж и детей хотят. Только не все умеют свою жизнь устроить. Недаром говорят, не родись красивой, а родись счастливой. А Наташка — красивой уродилась. И слишком гордой. От меня ждала, когда я созрею. И что? Созрел? Неужели созрел? Только не для нее… И неужто Маринка? И ведь в Нью Йорке — в аэропорту, подарок… Я не купил подарка Наташке, как всегда покупал. Сколько я денег на нее извел в свои времена! Нет, не жалко. Бартер. Бартер. Тебе хорошо и мне хорошо. А мне с ней было хорошо. Но теперь, теперь, вряд ли будет. Что такое? В девчонку. В пацанку. А как влюбился!
Сперва все смешки — смешочки, Витька, да какая краля у тебя растет! Были, конечно, в голове мысли шальные. Но ведь, у кого их не бывает? А потом как увидал ее на похоронах Витькиных — в черном платье… И сердце как поплыло — чужое совсем!
И на все есть Судьба! Это Судьба. И то, что Маринка в такую историю угодила — Судьба. Это его и ее Судьба. Не отцом… Не отцом — мужем для нее надо стать. Отцом — Юльке и Сережке. А Маринке — никак нельзя отцом… Ревность потом задушит. А счастье я ей дам. Дам ей столько счастья, сколько мне по силам еще.