Страшно стало даже не за Султана. Основная опасность, как подсказывал чуткий Димин нос, исходила от ворюг с погонами. Они настолько наглели в своей алчности, что теряли всякий контроль. И иногда ему казалось, что предложи он им за триста тысяч зелеными — продать атомную бомбу — продали бы не моргнув глазом. Вопрос о такой сделке не ставился пока только потому, что у этих тыловиков — бомбы не было, да и Султан такого боеприпаса — пока не заказывал.
Отсиживаться Дима решил в Греции. Тем более, что именно на Кипр он и перевел все средства, вырученные за три года опасной коммерции.
Были ли у него женщины?
Конечно, были! На Кипре он довольно долго дружил с одной немкой — Урсулой. Она приехала на пару месяцев порисовать акварелью какую то греческую старину и понырять с аквалангом за осколками древних амфор, а осталась с ним и еще на пару месяцев. Ей понравился этот русский… тем, что Дима наполовину еврей — она совершенно пренебрегала в пользу преобладающих компонент русской культуры, воплощенным носителем которой он для нее — бакалавра искусствоведения и являлся. Был бы ты еврей — ты бы носил витые пейсы и ходил бы в синагогу. А так, какой ты еврей? Ты — классический новый русский. Рок-н-ролл, джипы, казино, опыт работы в комсомоле и все такое прочее… Дима нравился ей и тем, что не был жмотом, и тем что любил оттянуться не так, как привыкли осторожные и скуповатые европейцы, а с неожиданно веселой ломкой традиций и правил. На грани дозволенного, с риском, придающим жизни необходимую остроту. Ухлопав уйму денег, он нанял большую яхту, на которой они с Урсулой совершили морской вояж до Лазурного Берега, с остановкой в Монте-Карло, где за ночь, им вдвоем удалось продуть в казино столько денег, что узнай об этом ее папа — профессор университета старинного городка Галле, он бы снял с нее джинсы и выдрал бы по заднице своей незаконченной рукописью о неоднозначности Гегелевской диалектики.
Но потом как то они расстались. Предложения стать его женой — Дима ей не сделал, а и без того запущенная учеба, всеж требовала ее присутствия в фатерлянде.
Он часто вспоминал Марину. И не то чтобы вспоминал, он думал о ней. И вообще, размышления эти, можно было бы даже назвать мечтами. Он мечтал о Марине. Мечтал, как они поженятся, как он построит ей дом в Новочеркесске — дом со всеми электронными и компьютерными новшествами западной цивилизации, и как построит ей еще два дома — один в Греции, на высоком скалистом берегу, а другой — в Подмосковье… И они так и станут жить по пол года — то там, то там, то там…
И вот, пересидев свои страхи, Дима вернулся.
— Опоздал ты, Дима. Замуж я вышла, — сказала Марина, грациозно вылезая из своей новенькой вишневой «восьмерки».
— Что, муж такую машинку подарил?
— Нет, начальник мой бывший — Руслан Ахметович, к которому ты меня тогда определил, помнишь?
— Я все помню.
— Так он на свадьбу мне подарил.
— Хороший начальник
— Нет. Не такой уж и хороший. Когда я в беду попала, он на мне только нажился.
— Я слыхал.
— Да, было тут много чего, пока тебя не было.
— Мне рассказывали.
— Я тебя искала, так мне плохо было.
— Мама говорила.
— Где ж ты был, Дима?
— А что, если бы я тогда нашелся, пошла бы за меня?
— Не знаю. Получилось то все не так. Получилось то все так, как получилось!
— Но я же тебе говорил, что вернусь через год, когда траур снимешь.
— Беда приходит — не спрашивает. Сереженька братик мой в беду попал, а тут и все несчастья начались. Деньги, дом мамин с папой… А Володя тут рядом оказался — спас и нас с Юлькой и Сережу. Теперь вот — муж он мой.
— Жаль… Очень жаль.
И Дима вдруг почувствовал, что нижняя губа его предательски дрожит, совсем как в первом классе, когда его обидели и не пустили к праздничному столу… И еще ему показалось, что когда Маринка садилась в свою вишневую «восьмерку», ее губки тоже дрожали и тоже шепнули — «жаль».