А если разок и помянула про себя, то только потому, что был у него некий статус в ее жизни. Но вспомнила об этом она скорее с досадой.
Вот ведь сплошные проблемы. Девственность — проблема, отсутствие ее — тоже. Во всяком случае, Маринка не знала, как с этим быть. Она хотела, что бы все было по честному, что бы ее семейная жизнь не пострадала бы сразу от ее мучительных тайн. «Ты ничего не хочешь у меня спросить?». «А что спрашивать? Вот если бы у тебя никого не было, тогда можно было бы спрашивать. А так… Ревновать-то не к кому, я же вижу, ты ничего не умеешь. Чиста, как ангел». «А ты научишь меня?» И он счастливо рассмеялся, прижал ее к себе и пробормотал. «Глупая какая, сил нет…»
А теперь уже полгода спустя ей все время приходила в голову странная аналогия. Когда кофе завезли в Россию, его никто не умел варить. А зерна нежареные просто жевали, и в кашу добавляли. Вот и ей сейчас смешно было вспоминать свой школьный любовный опыт и торопливого Мишку. Она точно, как зерна незрелые жевала. А думала: «Едали мы ваш кофей». И даже не знала, что на самом деле — это божественный напиток, от которого вполне можно впасть в зависимость.
Ей, конечно, нравилась его щедрость. И то, что он, не поморщившись, купил подарки обеим ее подружкам. И именно те, которые она хотела. И все эти платья, сапоги и туфли, которые он заставил ее купить в последний день, тоже нравились. Но золото, которое он бережно застегивал на ее высокой шее, внушало ей какой-то непонятный страх. Она носила украшения, которые он подарил, что бы доставить ему удовольствие. На ее загоревшей коже золото и вправду смотрелось, как продолжение ее самой, вышедшей из морской пены. Но после всего, что она пережила, она остро чувствовала цену вещам. И ей казалось, что это лишнее. Что это ее ошейник. Нельзя к этому прикипать душой. Она это чувствовала. Нельзя привыкать. Нельзя расслабляться, иначе жизнь обязательно одернет.
По правде говоря, финансовые возможности Корнейчука Маринку немного пугали. Она с некоторым ужасом смотрела на то, как он покупает ребятам все, что им хочется. До добра баловство не доведет. Ей и так было боязно за Серегу. И теперь ей оставалось лишь уповать на то, что Володя не будет равнодушен к его судьбе и дальше. И что Сережка поймет, что над ним есть властная рука, которая возьмет и заставит делать то, что надо. Она с тайной радостью замечала уже, что Сережка на Володю оглядывается, прежде чем что-то сделать. Спрашивает. И Володя вроде бы вполне к нему расположен. Времени бы только хватило. Приедут. Закрутятся дела. А там и не уследишь, если что не так. О Юльке она особо не беспокоилась. Уж сестренка то ее всегда понимала с полуслова. И потом маленькая еще — всегда рядом.
Два дня назад, когда ребята уже отправились спать, Володя вдруг предложил ей, «А пойдем искупнемся в море» И она радостно согласилась. Все цивилизованные люди купались в красиво подсвеченном бассейне. А русскому человеку захотелось к природе-матери. Стали выбираться к побережью, и неожиданно наткнулись на решетку с замком. Пляж оказался закрыт. Такой вот абсурд. Володя вспомнил, они же закрывают пляж сразу, как только заканчивают работу спасатели. И они пошли искать другой выход к морю. Но куда ни спускались, каждый раз натыкались на решетки с надписью «частное владение». Оказалось, что к морю пробраться вообще невозможно. Вернулись обратно. И Маринка решила, что надо лезть через ограду. Перелезли легко. Ограда от такой наглости защищена не была. Пока ходили, и купаться уже расхотели. Просто сели у берега на песок. Просто поговорили.
«Володь, расскажи мне о себе…» «Спрашивай, что хочешь. У меня от тебя тайн нет». И она, конечно, спросила то, что с некоторых пор стало ее интересовать. Хорошо, темно было. И можно было говорить обо всем и не краснеть. Она хотела знать о нем все. Ведь 45 лет его жизни были ей изветсны не очень хорошо. О чем они частенько беседовали с ее отцом, она не знала. Тогда ей это не было интересно. Но теперь она старалась вспомнить все, что видела сама. Ведь она на самом деле она помнила его с детства. Значит, видела его, когда ему было еще лет тридцать. Пыталась представить его таким, как тогда. Но сейчас ей казалось, что он всегда был таким же, громким и заметным. Она, конечно, спросила его про его женщин. И он ей рассказал. Все что он говорил, было для нее важно. Но только он-то ведь был уже мужик мудрый, и конечно, не стал ей говорить того, что ей было бы неприятно услышать: кого любил без памяти, а перед кем был виноват. Впрочем, и ее ответная откровенность плавно обогнула все острые углы ее еще совсем короткой, но сложной жизни.