— Да?
— Руслан из Новочеркесска — тебе ведь родственник?
— Сын дяди Ахмета — двоюродный брат.
— Сделай так, чтоб он отстал от вдовы Корнелюка, отказался от видов на универмаг.
— Мне нет дела до его дел
— Султан, я тебя никогда о личном не просил
— Это твое личное касается денег моего родственника
— Не знаю ваших обычаев, но когда у вас война, все ведь чем то жертвовать должны, считай, что это мой интерес
— Тогда надо вычесть деньгами из твоей доли за товар
— Тоже не совсем так, потому что Руслан этого универмага не имеет — он не его
— Но это его добыча. Не может один волк отговорить другого не резать барана
— Султан, а ты, случаем не зоологию в школе преподавал?
— Нет, я учителем физкультуры был.
— Понятно. Ну, так что? Договоримся с Русланом? Или мне придется заниматься делами вдовы Корнелюка вместо того, чтобы подготовить для тебя товар к следующему сроку?
— Давишь, Дима?
— Нет, не давлю. Это мой семейный интерес, ты же сам меня все спрашивал, когда я жениться буду.
— На вдове этого Корнелюка?
— На ней.
— Ладно, поговорю с Русланом., в виде подарка к свадьбе, можно и отпустить барашка
— Не физкультуру ты преподавал, Султан, а зоологию — точно тебе говорю
И разъехались…
В одну сторону — к югу — попылила целая колонна джипов, набитых до зубов вооруженными людьми.
А в другую — на север — одна — одинешенька, мчалась серая бэ-эм-вэ. И в ней одинокий влюбленный лев по имени Дима.
Петр Тимофеевич стоял над душой. Он возвышался и подавлял. И его худосочная жена — Людмила Васильевна, просто ненавидела, когда Петро так всею массою своей давит на душу. Давит и давит — стоит вроде не касаясь ее, но хуже пресса какого, и каждое слово, как молотком вколачивает в нее.
— Ты этой дуре нашей скажи! Если она сама с Мишкой не хочет поговорить, если она его покрывает в его похождениях, я ее вдовой сделаю. Так ей и передай.
— Петя, Петя, разве я ей не говорила?
— Эта клуша толстая, если хочет разводкой быть, так я ей такой радости не сделаю. Пусть лучше вдовой, чем разводкой.
— Петя, Петя, ну разве Михаил говорил, что ее бросит?
— А на хрена эта его Марина такой домище строит? Скажи мне! Откупила у Грицаев пол-участка — своего им мало было, и домину выводит уж на третий этаж! Это при семье — она, да плюс полтора — брат — недомерок, жаль мы его не посадили тогда, да сестрица — пигалица… И где это у нас видано, что б такие домы себе одной строить? Ясно — как Божий день — для Мишки она эти хоромы строит, для себя и для Мишки.
— Петя!
— Что, Петя? Эта дура наша что? Хочет внука моего безотцовщиной оставить? Или она думает, что с ее красой ненаглядной она как эта Маринка — другого мужа себе найдет? Не найдет! Она и этого бы не видала никогда, если б не отец! Мне пришлось счастьем доченьки родной заниматься.
— Ну так и не склеивается у них, потому как насильно мил не будешь.
— Молчи, дура! Такая же дура, как и дочь. Одна дура толстая, другая худая.
— Не ругайся, Петя, я не люблю
— Не любишь? А с брошенной разводкой возиться любишь?
— Петя, я ей скажу. Я ей говорила уже
— Ты и Мишке передай
— А ты сам. Тыж его начальник. Рази я могу слова такие ему сказать, что ты его убьешь?
— Ладно. С Мишкой сам поговорю. Но ты этой дуре в башку ее тупую вбей! Вбей, что второго мужа ей отец искать не намерен. Пусть с этим научится жить.
……………………………………………………………………………………………
Есть женщины, которые готовы смириться с тем, что им достается не весь их любимый мужчина — полностью с его свободным временем, со всеми его деньгами и естественным желанием иметь детей, но достается им только его часть. Причем части, на которые его приходится делить с другой женщиной — неравноценные.
Одной достается его фамилия, штамп в паспорте, общие с ним дети… А другая получает его страсть.
В каждой части есть свои привлекательные стороны. И некоторые женщины вполне довольствуются тем, что им от их любимого досталось. Одна радуется хотя бы тому, что имеет она при нем общественный статус мужниной жены и дети ее — не растут безотцовщиной. А другая рада — радешенька, что он заезжает к ней два раза на неделе и после ужина с рюмочкой — валит ее на кровать, нетерпеливо — словно в первый раз.
Но ни та — ни другая не получает всей его любви.
И первая, та что со штампом, тоскует по его страсти, и вторая — плачет от того, что в пол — одиннадцатого вечера он уже суетливо собирается и с виноватым лицом уходит к той, что со штампом.