Я теперь ведь кроме Уголовного кодекса, да протоколов, которые подписываю, и не читаю ничего. А это портит стиль. А мне так хочется донести до тебя не скупой и сухой факт, мол так то и так то, гражданин Заманский утверждает, что ощущает душевную привязанность…
Вот, черт, опять не то пишу!
Марина! Маринка, возлюбленная моя!
Все бы отдал, за пять минут общения с тобой. Только бы на тебя на живую поглядеть.
Друзья мне передали, что у тебя все хорошо. И я уже наполовину счастлив этим. И особенно меня переполняет радость того, что я чем то смог тебе помочь. И сразу хочу оговориться. Пресечь любые мысли у тебя в голове, даже искорку каких то мыслей о том, что теперь жду от тебя какой то ответной благодарности. Поверь, я уже счастлив только тем, что у тебя все хорошо. И не могу даже подумать, что ты истолкуешь мои слова, как некий намек на ожидание расчета. Гони от себя такие мысли. Гони!
Я прочитал, мне передали, что у тебя родилась дочка.
Знаешь, я плакал. И это не от малодушия, не от слабости, а от счастья. Я люблю твою Аннушку как часть тебя. Как лучшую твою часть. И в моей любви к тебе теперь нет целостности без любви к Анечке. Я мечтаю увидеть вас обеих, и прижать к самому сердцу. И если бы мне представился выбор, я бы не раздумывая, отдал бы все за ваше здоровье, свободу и счастье.
Думаю о тебе каждый день. И знаешь, только эти думы и дают мне силы устоять и выжить. Не заболеть, не сломаться.
Думаю, мечтаю. Мечтаю о том, что когда-нибудь, ты сможешь полюбить меня. Хоть бы в десятую часть от той силы, с какою я тебя люблю.
Дела мои пока плохи.
Уже полтора года сижу в тюрьме, а суда все нет. Условия трудные, да что рассказывать, всем известно, как у нас в тюрьме. Не курорт, одним словом. Уж хочу, скорее бы суд, и пусть бы даже и в колонию. Там хоть чуть полегче будет.
Но перспективы вообще есть. Адвокаты крутятся помаленьку. У обвинения все очень зыбко. Так что, я полон надежд на лучшее. И ты — ты моя главная надежда.
Знаешь, у меня никого нет, кроме мамы и вас с Аннушкой и Юлей с Сергеем. Никого.
А мама уже очень старенькая.
И я даже запрещаю ей сюда ко мне приезжать в Ростов.
А вот тебя.
Все бы отдал. За три минуты — на тебя на живую поглядеть.
Любимая. Береги Аннушку. И себя береги.
Твой друг, Дима.
Письмо сильно взволновало ее.
Марина села на скамеечку против взлелеянного миссис Самюэль розового куста, и прижав письмо к груди, как то вся оцепенела. И долго так просидела, пока чуткое ее ухо не угадало легкого попискивания Анечки там — на втором этаже в кроватке возле раскрытого окна.
Поднялась.
Аннушка лежала на спине. Сна — ни в одном глазу. И улыбалась во весь рот с единственными в нем двумя нижними зубками.
— Ди-ди-ди! Пф-ффф!
Сережка просто обозвал ее дурой. Не по-русски, а по-английски. Он в последнее время вообще как то преобразился, завел в Лондоне модных друзей и все только требовал от Маринки денег и денег. Денег побольше. И дома говорил преимущественно на английском.
— Говори по-русски, я терпеть не могу, как ты из себя этакого коренного островитянина теперь строишь!
— Островитянина — не островитянина, а назад в эту вонючую задницу, как ты — не стремлюсь, и меня туда ничем не заманишь.
— Сережа, там же мама с папой похоронены, там дом наш.
— Мой дом теперь здесь, и если хочешь знать, мне часто стыдно, что я оттуда.
— Тебе стыдно, что ты русский? Как тебе не совестно так говорить, ведь и я русская, и Юлька, и мама с папой…
— Мне плевать. Разуй глаза. Ты что не видишь, как мы жили там и как люди здесь живут? Там… Тоже мне — дискотека «Млечный путь»! Да я за один здешний самый задрипанный паб отдам сто таких «Млечных путей» со всем Новочеркесском впридачу.
— Стыдись. Там вся наша родня.
— Так пускай деньги копят, да сюда переезжают. Ты вот их перевези сюда. И тетю Любу с дядей Вадимом. И Мишеньку своего Коростелева…
— Молчи, идиот!
— Я то не идиот. Я туда не собираюсь. Мне и здесь хорошо. А тебе, видать, очень к любовнику захотелось.
— Какая же ты скотина, Сережка. Димка Заманский Юлиньку нашу выручил, и теперь там совсем один. Какая же ты скотина неблагодарная!
— Так ты выбери, Мариночка, ты все же выбери — к кому ты едешь. К Мишеньке своему или к Димочке? Ты за них еще за обоих замуж выйди!
— Я тебе по морде нахлещу сейчас.
— Твое дело — поезжай. Только Мишка твой от Гали своей никогда не уйдет, а Дима Заманский — как ты ему поможешь? Что, побег ему организуешь?