У входа во дворец сопровождающий предупредил делегатов:
— Дальше не двигаться, остановиться компактной группой и стоять на месте, — а он тем временем прояснит обстановку.
Наружные часовые при подходе казачьего офицера затребовали у него пропуск, а тот, разумеется, его не имел и потому пришлось вызывать караульного начальника. Заплюмаженный, в разлапистой треуголке воинский чин прибывшего офицера во дворец не пустил, умчался кому- то докладывать о неординарной и неуставной ситуации.
Истекло четверть часа. Из центрального подъезда в сопровождении караульного начальника по каменным ступенькам вниз спустился один из адъютантов царя граф Федор Растопчин. Он был разодет в пух и прах, с шишка- стыми аксельбантами на плечах, с коротким кортиком на поясе.
— Что вам угодно? — настороженно и холодно спросил он провинциального казачьего офицера, прибывшего сюда с непонятной группой людей неизвестно зачем и из какой дали.
Атаманский посланник стал сбивчиво объяснять, по какому случаю он оказался в Гатчине, кто такие делегаты, стоящие поодаль от него. От волнения он чуть не забыл о засургученном пакете, который ему вручил Котляревский для государя. А вспомнив, поспешно подал адъютанту:
— Там мой начальник наиисал все подробности.
Молодой лощеный царедворец, приняв пакет, с ледяным равнодушием сказал:
— Император на прогулке. Приказано его ожидать.
Ждали долго, почти до двух часов дня. В то время, как
Дикун и остальные спутники томились неизвестностью и элементарным голодом, Мигрина потчевали во дворце калорийными питательными кушаньями.
Растопчин не оговорился, его фраза точно выражала суть дела. Павел I уже был в курсе всех событий, знал, что делегация черноморцев прибудет со дня на день. Во взрывном мозгу императора, поступавшего очень часто вопреки логике и здравому смыслу, одну из мыслительных извилин уже оседлал атаман Котляревский, раньше делегации прискакавший в Гатчину и успевший дать характеристику предводителям рядового казачества, как опасным государственным преступникам. Впрочем, о бунте в Екатери- нодаре на исходе июля доносила услужливая челядь из Екатеринослава, канцелярии генерала Бердяева. Так что к встрече казаков тут приготовились во всеоружии.
Вблизи илац — парадной площади, в прилегающем сквере, группа Дикуна в основном на ногах коротала медленно тянувшееся время, лишь изредка пользуясь лавками для сидения. И только в два часа дня из дворца дали знать, чтобы казаки подтянулись к царской резиденции. Но царь делегацию не принял. Вновь открылась тяжелая дубовая дверь в центральном подъезде, на гладкий мраморный приступок вышел все тот же адъютант Растопчин. Он немигающе, с нахмуренными бровями уставился на казаков, потом не громким, отрывистым голосом стал выпаливать целую словесную тираду:
— Объявляю вам высочайшую волю и повеление государя императора Всероссийского, вседержавнейшего монарха Павла I о том, как вы являетесь злокозненными смутьянами и устроителями бунта, а стало быть подрывателями силы и могущества государства, то отдается приказ о вашем аресте и помещении в Петропавловскую крепость для производства следствия и военного суда.
Адъютант умолк. Затем бросил коротко и непреклонно:
— Все.
Ошеломленные черноморцы не успели даже осознать, что же здесь, на площади, у царского особняка происходит, каким отчаянным криком души ответить на этот ди — кий произвол, а их уже со всех сторон окружил вооруженный конвой — два взвода караульной роты под командованием лейб — гвардейских офицеров.
Конвой, которому заранее был отдан изуверский приказ — при малейшем сопротивлении кого‑либо из казаков переколоть всех таковых безжалостно. Увы, им нечем было сопротивляться, они были безоружны. Да и не входило в их планы ничто из противоправных деяний, они простодушно надеялись изложить свои жалобы царю и встретить с его стороны понимание и защиту. С далекой истории патрициев и плебеев богатая правящая знать утверждала свое господство хитростью и обманом, а чаще всего — грубой силой. Русский царизм и его клевреты не составляли исключения.
В сырых каменных мешках — казематах Петропавловки всегда находились места для неугодных царскому строю. Так было и на этот раз. Черноморцев разделили на несколько групп по 3–4 человека в камере. Дикун, Шмалько, Половый и Собокарь были водворены вместе. Следственный чиновник сказал: