— Я надеюсь на Бога, — говорил Беневский, — и уверен, что ваш страх напрасен. Если же не~ будет черной рады, то ничего не сделается.
Хмельницкий хотел было вооружиться против этого своею гетманскою властью, но Беневский напомнил ему:
— А, забыл, ваша милость, что обещал меня во всем слушать.
Хмельницкий повиновался, досадовал на самого себя и вновь показал слабость характера; и прежде он просил Бе-невского давать ему советы; и теперь, попытавшись было поставить на своем, снова обещался во всем поступать по советам королевского комиссара. Не только козацкие начальники, самые поляки, бывшие тогда с Беневским, возражали против намерения собрать черную раду. Беневский настоял на своем, и 21-го ноября, в воскресенье, по сделанному Хмельницким оглашению, собрана черная рада на Корсунской площади, перед соборною церковью св. Спаса. Хмельницкий не пошел туда сам. Полковники собрались около него и также не хотели идти. Пусть, говорили они, Беневский идет туда сам, когда он ее собрал. Пусть попробует, что ему скажет чернь. Они скрывали от Беневского, что намерены не ходить на раду, и послали к нему известить, что рада собрана, и козаки ожидают королевского комиссара. .
Беневский, квартировавший далеко от площади, приехал на раду в уверенности, что найдет там и гетмана, и старшину, но не нашел никого.
. Козаки, по обыкновению, стали в круг. Увидев Беневского, его ввели в круг и посадили на скамью. Все оказывали ему знаки уважения.
— Где паи гетман? — спросил прежде всего Беневский.
— Ваша милость на королевском месте; когда велишь послать за ним; он должен прийти.
Беневский послал за Хмельницким. Он прибыл. Пришли вместе с ним и полковники. Сняв шапку, гетман кланялся на все стороны, вступил в круг, положил на землю шапку, а на нее булаву, и сказал, что снимает с себя гетманство. Потом он объявил: — По Божией воле и по вашему желанию, вы обратились к нашему. прироженому государю. Теперь, чтобы не оставались у вас московские порядки, то его величество король прислал к нам комиссара своего, учинить между вами иной порядок.
. Беневский произнес длинную речь, восхвалял великодушие короля, порицал «москалей», и окончил объявлением всеобщей амнистии от имени короля и Речи Посполитой.
. Козаки крикнули: «Слава Богу и королю нашему милостивому! Вся эта беда сложилась у нас от старших; они для своего лакомства обманывали нас. Мы теперь будем верны королю его милости, и хоть бы сам батько стал бунтовать, так и батька убьем>>. '
Беневский объявил, что все, устроенное московским государем, уничтожается; его милость король назначает вновь начальство Войску и жалует в звание гетмана Хмельницкого. Беневский поднял с земли булаву и вручил ее Хмельницкому. Тут же в звании обозного он утвердил Носача и дал ему другую булаву, принадлежащую достоинст- -ву обозного. -
Козаки с радостными восклицаниями приняли Хмельницкого.
— Теперь, — сказал Беневский, — принесем благодарность Богу, пойдем в церковь, и там пусть войско все присягнет на верность его величеству королю.
— Все пойдем присягать, — кричали козаки. -
Все пошли в церковь.
Протопоп Мужиловский прежде всего произнес проповедь, а потом перед евангелием, лежащим на налое, поставленном посреди церкви, козаки присягали, повторяя слова, которые громко произносил писарь (dictante notario). Они отрекались от московского государя и клялись в верности польскому королю.
По выходе из церкви Хмельницкий пригласил Бенев-ского с товарищами обедать. Пир был веселый и обильный. Гремели пушки, когда пили заздравные чаши за короля и королеву. Подгулявшие полковники прославляли братство с Польшею, величали короля и особенно королеву, которой, по наущению Беневского, приписывали заступничество за Войско Запорожское перед королем. — Ото мати наша! — восклицали они.
— А дивно, — замечали некоторые, — как это наша чсрненкая рада да прошла так згодно!
Гулянка тянулась до поздней ночи.
На другой день, 22-го ноября, созвали вновь раду, и Беневский приказал прочитать привилегии, данные на гадячской комиссии Войску Запорожскому, но только без Княжества русского. Козаки слушали чтение в глубоком молчании, потом закричали громко:
— Вот, коли б его милость пан воевода киевский, будучи еще у нас гетманом, прочитал нам так и растолковал, — такой бы беды не сталось! — При этом Выговский был помянут грубыми выражениями.
Тогда люди из козаков, подученные заранее Беневским, объявили требование, чтобы Семен Голуховский положил писарскую печать, и этот знак писарского достоинства отдан был Павлу Тетере. Беневский устроил так, что казалось, будто эта перемена делается без всякого содействия с его стороны, по добровольному желанию рады. Гетман, верный обещанию слушаться во всем Беневского, присовокупил свое желание, чтобы Тетеря был писарем. Полковники не смели противоречить. Голуховский пришел в раду без малейшего подозрения, что ему устраивают смену, и теперь это изменение судьбы постигло его неожиданно. Молча положил он свою печать. Беневский передал ее из рук в руки Тетере, и сказал, что он теперь писарь Войска Запорожского по воле гетмана и полковников. По известиям Беневского и сам Тетеря не знал, что на него возложат в этот день писарскую должность. Беневский, заранее задумавши удалить Голуховского и поставить на его место Тетерю, в преданности которого был уверен, не сказал, • однако же, об этом самому Тетере, вероятно, для того, чтобы тот не проговорился прежде времени. Теперь это случилось так внезапно, что никому не дали одуматься. Тетеря так же молча принял печать, как Голуховский ее отдал. Погодя несколько времени, Тетеря сказал: — «Вы знаете, что я был у царя московского послом; в Москве я узнал, что царь замышляет над нашею Украиною. Если в Войске Запорожском опять явится измена против своего прирожеи-ного государя, то я не хочу знать не только писарской печати, но и Украины».