Песни о морских паходах козакав еще более замечательны по своим поэтическим достоинствам и верности ис- ■ торических черт. Вообще в них, сколько нам известно, не воспеваются морские битвы, хотя, по историческим памятникам, их происходило много и часто; но что в них особенно пленяло народное чувство и воображение — это судьба невольников, попавшихся в плен и осужденных на галерные работы. Как известно, таких невольников — чрезвычайное множество; состояние их в неволе было так плачевно, что, по свидетельству современников, самая железная натура не могла вынести и десяти лет мучительной неволи. Песни живо и трогательно описывают страдания этих невольников. Они скованы цепью, сидят на галере и должны работать веслами, а суровый турецкий паша приказывает бить их таволгою так безжалостно, что кровь с них .льется потоками и тело отпадает кусками до «желтых костей», как говорит песня. Несчастный невольник видит летающего над галерою сокола, называет его родным братом, просит полететь в христианскую землю к его родителям и сказать им, чтобы они продавали свои грунты, все , имущество и выкупали сыновей своих из тяжелой неволи; слышит эту мольбу его брат и товарищ рабства и говорит ему: «зачем задавать тоски нашим родителям! Хотя бы они продали все свое имущество и собрали большие деньги, не узнают они, где нас искать, в пристани ли Козловской, в городе ли Царьграде, а может быть, турки запродадут нас за Красное море, в Арабскую землю, куда не зайдет, не заедет душа крещеная!» Только и отрады несчастным невольникам, что они проклинают турецкую землю, бусур-манскую веру и молят Бога, чтобы послал Господь на море бурю, чтобы буря вырвала якорь с турецкой каторги и волны потопили бы их и прекратили разом их страдания. Но не всех ожидал такой конец. Бывали, хотя и редкие, случаи спасения галерных невольников, и такие случаи воспеваются в украинских думах. Такова прекрасная, очень длинная дума о Самойле Кишке, запорожском гетмане, который, по описанию думы, находился с казаками 24 года в ■ неволе и освободился, воспользовавшись беспечностью ту* ' редкого паши, начальствовавшего над галерами и неосто-: рожиостью его ключника Илияша Б.утурлака, казака, принявшего ислам. Козаки, освободившись от своих цепей, перебили и перетопили в море всех турков и ушли на отнятой галере в устье Днепра. Они счастливо добрались до Сечи, где освобожденный гетман не помиловал взятого в плен отщепенца Бутурлака и отдал на суд и на казнь козаков. Ему же, дряхлому старику, ничего не оставалось делать среди запорожцев, у которых был уже другой гетман. Кишка постригается в монастыре и через два месяца расстается со светом, но, по крайней мере, умирает на свободе в кругу близких, по-христиански. — Вот другая дума об Иване Богуславце. Этот запорожский богатырь также попался в плен туркам, но сидит не на галере, а в душной тюрьме, без света, без воздуха, с толпою товарищей. Его красота пленяет турецкую госпожу, вдову паши; она предлагает ему свободу с тем, чтобы он _ принял мугамеданство и остался с нею. Иван Богуславец соглашается с тем, если его товарищей отпустят в отечество. Турчанка освобождает всех козакав и они уплывают ,в отечество. Иван Богуславец делается турецким паном; но через несколько дней его жена, развеселившись в беседе с соотечественниками, подсмеялась над своим мужем, заметивши, что он, ради лакомого житья, отрекся от своей веры. Огорченный и раздраженный козацкий атаман пускается в лодке по морю, догоняет отпущенных братий, вместе с ними возвращается к турецкому городу; козаки нападают на турков и всех изрубливают, а сам Иван Богуславец расправляется со своею женою; наконец все уплывают домой, нагрузя лодки турецкою добычею. Есть еще песня, где несколько сот пленных козаков освобождает женщина украинка, жена турецкого паши, принявшая чужую веру, но не потерявшая сострадания к своим землякам. Она выпускает их в день Светлого Воскресения, вспомнивши, что на ее родине в это время совершается великое религиозное торжество. «Как увидите, — говорит она им на прощанье, — моих родителей, скажите им, чтобы они не беспокоились, не сбывали свое имущество, не выкупали меня из неволи; я уже потуречилась, по-бусурманилась,
- ради барства великого, ради лакомства злосчастного».