Спали они мало и тревожно. Юрко умер к полуночи. Остап вернулся в курень посеревший от усталости и горя, молча лег на свою нарту и отвернулся к стене. Утром его не было — он ушел помогать готовить тело к похоронам по казацкому обычаю.
Завтрак состоял из черствого хлеба, сала и кружки слабого кваса. Еду принес Степан, но есть никто не хотел. Грицько, помятый и невыспавшийся, ткнул пальцем в Марко.
— Ну, что, умелец, пора. Сысой ждет. Я тебя до арсенала провожу, а там сам. Смотри, язык не развязывай лишний раз. Скажешь что не то — попадешь в такую кашу, что не выберешься.
Они вышли на утреннюю Сечь. Лагерь просыпался. Где-то чистили оружие, где-то учили молодых казаков фехтовать на палках, где-то уже пили горилку, заедая ее соленым судаком. Воздух гудел, как улей. Марко видел лица — уставшие, ожесточенные, веселые, хитрые. Разномастные. Здесь были и потомственные воины, и беглые крестьяне, и бывшие преступники. Всех их объединяла воля к свободе и готовность умереть за нее.
Арсенал, или «пороховая палатка», как его называли, располагался в самом конце одного из рукавов лагеря, вдали от основных курений, на случай если что-то рванет. Это было несколько низких, полуземляночных строений, окруженных частоколом. У входа дежурили два угрюмых казака с алебардами.
Грицько кивнул им, те пропустили Марко внутрь.
Внутри пахло так, что слезились глаза. Едкая смесь серы, селитры, угля, металлической пыли и еще десятка неопознанных химикалий. Помещение было заставлено столами, заваленными тиглями, ретортами, весами, ступками. На полках в беспорядке стояли банки со свитками, склянки с жидкостями и порошками. В углу грудами лежали стволы мушкетов, затворы, кремни.
И посреди этого хаоса, стоя спиной, возился Сысой. Он что-то растирал в большой каменной ступе, бормоча себе под нос.
— Ну, пришел, хлопче, — не оборачиваясь, сказал он. Его птичьи плечи вздрагивали в такт движениям. — Подходи, не бойся. Я сегодня не взрываю. Сегодня... экспериментирую.
Марко осторожно подошел ближе. В ступе был темный порошок.
— Видишь? — Сысой обернулся, его глаза горели фанатичным огнем. — Обычный сечевой порох. Дымный, вонючий, слабый. Как похмельный мужик — шумит много, а толку мало. А теперь смотри.
Он отсыпал щепотку на каменную плиту и поднес к ней горящую лучинку. Порох вспыхнул ярким, но коротким снопом искр, выпустив клуб едкого белого дыма.
— Фуфло, а не порох! — с презрением плюнул Сысой. — А Грицько говорит, ты рассказывал про... гранулы, кажется? И про очистку? Объясняй. И быстро. Мое терпение, как порох этот, — быстро сгорает.
Марко-Дмитрий глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он должен был объяснить сложные химические процессы на языке, понятном этому алхимику-самоучке.
— Нужно... очистить селитру, — начал он. — Растворить ее в горячей воде... дать отстояться, потом выпарить чистую... Сера тоже должна быть чистой. А потом... не просто смешивать порошок, а увлажнить его... и протереть через сито. Получатся зерна. Гранулы. Они горят... ровнее и сильнее. Меньше дыма... больше удара.
Сысой слушал, не мигая, его пальцы нервно перебирали склянки на столе.
— Растворить... выпарить... — прошептал он. — А не пробовали еще лунный свет собрать для затравки? Шучу, шучу! — он вдруг хохотнул, видя испуганное лицо Марко. — Понял я тебя. Логика есть. Но где нам тут, в степи, выпаривать да просеивать? У нас тут не лаборатория, а конюшня, если ты не заметил.
— Можно... приспособить, — настаивал Марко, оглядываясь вокруг. Его взгляд упал на несколько медных тазов, валявшихся в углу. — Вот... таз. Котел. Сито... можно из старой кольчуги сделать, дырки пробить.
Сысой задумался, почесывая свой острый подбородок.
— Из кольчуги... — он вдруг метнулся к груде хлама и вытащил оттуда ржавую, продырявленную кольчугу. — Вот! Броня старого Ждана. Ему она уже не нужен, он на том свете. А нам — в самый раз! — Он схватил молоток и зубило и с диким энтузиазмом принялся пробивать в кольчуге дополнительные дыры. — Ну, давай, хлопче, не зри, как баран на новые ворота! Бери тот таз, тащи снегу! Будем мать-воду греть!
Несколько часов они провели в лихорадочной деятельности. Марко, под руководством Сысоя, растопил снег, растворил в воде комки грязной селитры и начал медленный процесс отстаивания и переливания. Сысой, в свою очередь, возился с серой, пытаясь очистить ее перегонкой в самодельном аппарате из медного чайника и трубки.
Это был хаос. Это было опасно. Дважды они чуть не устроили пожар. Но Сысой, несмотря на свою сумасбродность, был гениальным эмпириком. Он схватывал идеи на лету и тут же пытался их воплотить, часто странными, но работающими методами.