Инстинкт самосохранения, древний и неумолимый, пересилил и боль, и панику, и непонимание. Дмитрий метнул взгляд вокруг, ища что угодно — палку, камень. В полумраке, у его ног, он увидел блеск металла. Короткое, тяжелое лезвие на деревянной рукояти, брошенное кем-то. Топор? Нет, нечто другое. Он схватил его. Инструмент был кованым, грубым, но смертельно острым. Рукоять легла в его чужую, но сильную ладонь так естественно, будто он держал ее всю жизнь.
Существо ускорилось, переходя на стремительный, скребущий бег. Оно не кричало, только шипело, расставив свои костлявые лапы с длинными, изогнутыми когтями.
Дмитрий вскочил на ноги, отбросив боль в сторону. Мир сузился до этого бегущего ужаса и холодной тяжести в его руке. Он принял устойчивую позу, как когда-то на тренировках по рукопашному бою, но теперь это было не спортивное единоборство. Это был дикий, первобытный бой за жизнь.
Тварь прыгнула, рассекая воздух когтистыми лапами. Дмитрий инстинктивно рванулся навстречу, приседая, и с всего размаху вонзил короткое лезвие в серую, жилистую грудь. Кость хрустнула, лезвие вошло глубоко. Из пасти существа брызнула липкая, черная слюна. Но оно не остановилось. Одна из лап с размаху ударила его по плечу, и он почувствовал, как острые когти разрывают кожу и мышцы. Боль, острая и жгучая, пронзила его.
Он рявкнул от ярости и боли, выдернул лезвие и снова ударил. И снова. И еще. Он бил, пока серая тварь не забилась в последних судорогах у его ног, исторгая из своей поруганной глотки лишь булькающие звуки.
Он стоял над ней, тяжело дыша, с окровавленным лезвием в руке, с болью в плече и с осознанием одной, простой и ужасной истины: его старая жизнь кончилась. Здесь, в этом аду из огня, смерти и чудовищ, началась новая. И первым ее уроком была простая мысль, пронесшаяся в его голове, пока адреналин отступал, оставляя лишь леденящую пустоту:
«Убить. Или быть убитым».
Он стоял, опираясь на кол, слушавшийся оружие, и пытался перевести дух. Воздух обжигал легкие, смесь гари и той странной сладковатой вони, что шла от мертвого существа. Боль в плече была живой и жгучей, но адреналин уже отступал, сменяясь свинцовой усталостью и шоком. Он посмотрел на лезвие в своей руке. Оно было коротким, с массивным, слегка изогнутым клинком и деревянной рукоятью, обмотанной кожей для лучшего хвата. «Клевец», — пронеслось в голове название, всплывшее из глубин памяти, из книг по истории оружия. Предмет, созданный для пробивания доспехов ударом острой части, но в его руке он стал инструментом выживания против немыслимого.
Мысли путались, пытаясь найти рациональное объяснение. Попадание в виртуальную реальность? Эксперимент, о котором он не знал? Но боль была слишком реальной. Липкая кровь на плече, ноющая боль в ребрах, холодный пот на спине — все кричало о подлинности происходящего. Он больше не Дмитрий Волков, инженер. Он был... кем? Он взглянул на свои руки снова, на грубую одежду — темные шаровары, заправленные в сапоги, и просторную рубаху, разорванную в клочья. На ногах — мягкие сапоги из толстой кожи. Одежда воина. Простого казака.
Новый звук заставил его вздрогнуть и прижаться к чану. Не скрип, а отдаленный крик. Человеческий. Полный боли и ярости. Затем другой голос, хриплый, прокричавший что-то неразборчивое. Не один. Он здесь не один.
Инстинкт приказал ему двигаться. Оставаться на месте рядом с трупом чудовища и в свете пожара значило стать мишенью. Он осмотрелся. Пожар бушевал, но уже можно было разглядеть контуры деревни — десяток хат, разбросанных беспорядочно, гумно с проломленной стеной, колодец-«журавель». И повсюду тела. Мужчины, женщины. И снова это мокрое чавканье, доносящееся теперь с другой стороны.
Он должен был выбраться. Найти других выживших. Понять, что происходит. Сжав клевец так, что кости на руке побелели, он рванулся от укрытия, двигаясь от тени к тени, прижимаясь к стенам еще не горящих хат. Его раненое плечо пылало, каждый шаг отзывался болью в ребрах, но страх придавал сил.
Пробегая мимо одного из погорелых срубов, он чуть не споткнулся о другое тело. Молодой парень, почти мальчик, лежал на спине, его глаза, широко раскрытые, смотрели в безразличное небо. Горло было перерезано с нечеловеческой жестокостью, почти до позвоночника. Но не саблей. Рана была рваной, словно горло вспороли когтями. Большими когтями.