— Молчи, — сурово оборвал его один из ветеранов, седой казак по кличке Дядько. — И уши на макушке. Слышишь?
Сначала послышался скрип колес. Потом — приглушенные голоса. Из тумана, окутавшего теснину, выплыл обоз. Шесть повозок, запряженных парой лошадей каждая. Охранники в темных, почти черных башлыках и плащах шли рядом, их позы были неестественно напряженными.
— Видишь? — прошептал Дядько. — Идут, как на ходулях. Казак так не ходит. Вылитые шептуны.
Обоз въехал в самую узкую часть теснины. И тут из леса слева и справа раздались крики, подхваченные эхом. Десятки фигур в таких же черных башлыках с саблями наголо высыпали на дорогу, окружив обоз.
— Стоять! — крикнул один из них, его голос был нарочито грубым. — Сложить оружие и отдать обоз!
Охранники обоза (настоящие казаки) сделали вид, что испугались, и отступили к повозкам, подняв руки.
— По плану, — прошептал Марко себе под нос.
В этот момент Грицько, находившийся в центре, подал условный сигнал — резкий свист.
И тут началось.
Склон ожил. Казаки Грицько и Охрима с громовым кличем «ЗА СЕЧЬ!» ринулись вниз, обрушиваясь на фланги «шептунов». Те, не ожидая удара с тыла, запаниковали.
— Марко, теперь! — крикнул Дядько.
Марко выхватил один из шаров Сысоя, зажег фитиль и метнул его в самую гущу замешавшихся нападавших. Шар ударился о камень и разорвался с оглушительным хлопком. Не просто дым, а ослепительная белая вспышка озарила теснину, и едкий, удушливый запах сероводорода ударил в нос.
— Колдовство! — завопил кто-то из переодетых, и в их рядах началась настоящая паника.
Марко и его группа спустились вниз, завершая окружение. Степан, забыв про страх, с яростью рубил саблей, прижимая противников к повозкам. Бой был коротким и яростным. Переодетые казаки Кныша, оказавшись в ловушке и деморализованные неожиданной атакой и «колдовством», быстро сдавались.
Вдруг один из нападавших, вероятно, старший по званию, выхватил пистолет и выстрелил в бочку с маслом в одной из повозок. Он понял, что попал в засаду, и решил уничтожить улики.
Бочка вспыхнула с гулым рокотом, разбрызгивая горящую смолу. Пламя мгновенно перекинулось на другие повозки, освещая кровавую сцену в теснине зловещим оранжевым светом.
— Братва, отходим! — скомандовал Грицько. — Берем пленных и своих раненых!
Когда они вывели из теснины группу связанных «шептунов» и своих казаков, Грицько приказал снять с пленных башлыки. Под ними оказались знакомые лица. Казаки из куреня, лояльного Кнышу. Их старшим был есаул Гудзь, один из ярых сторонников полковника.
Гудзь, с разбитым в кровь лицом, плюнул в сторону Грицько.
— Предатели! Вы губите Сечь своими новшествами!
— Это тебе решать на раде, — холодно парировал Грицько. — Смотри, как твой Кныш тебя выручит.
В этот момент со стороны Сечи послышался топот копыт. Из утреннего тумана выехал отряд всадников. Во главе — сам полковник Кныш и несколько его старшин. Их лица были бледными.
— Что здесь происходит? — громко спросил Кныш, осматривая горящие повозки, связанных пленных и казаков Грицько. — Грицько, ты что, напал на наш же обоз?
— Не на обоз, а на предателей, которые прикидывались шептунами, — спокойно ответил Грицько. — Они сами признались, что действуют по твоему приказу, полковник.
— Ложь! — закричал Кныш. — Это провокация! Ты подстроил все это, чтобы очернить меня!
Из группы пленных вдруг поднялся есаул Гудзь. Его глаза были полы ненависти не к Грицько, а к Кнышу.
— Ты обещал, что все будет чисто! Ты говорил, нас не опознают! А теперь мы будем висеть на виселице, пока ты открещиваешься!
Кныш побледнел еще больше. Он выхватил пистоль.
— Молчи, предатель!
Но выстрелить он не успел. Охрим, стоявший рядом, молниеносным движением выбил пистоль из его руки.
— Нет уж, пане полковник, — проворчал он. — Теперь твоя судьба — на раде. Со всеми уликами.
Кныш, поняв, что игра проиграна, обвел взглядом своих бывших сторонников. Те отводили глаза. Его плечи опали.
Грицько подошел к нему вплотную.
— Ну что, Кныш? Готов посмотреть в глаза братству, которому ты изменил? Или хочешь, как подобает казаку, покончить с собой здесь и сейчас? Выбор за тобой.
Кныш с ненавистью посмотрел на него, потом на Марко, потом на пани Марину, которая стояла в стороне, закутавшись в плащ, с холодным удовлетворением на лице.
— Я требую рады, — просипел он. — Я докажу свою невиновность.
— Как знаешь, — пожал плечами Грицько. — Охрим, свяжи его. Аккуратно. Он еще наш полковник. Пока что.
На обратном пути в Сечу, глядя на то, как восходит солнце над дымящимися развалинами обоза-приманки, Марко чувствовал не облегчение, а тяжелую усталость. Они выиграли эту схватку. Раскрыли предателя. Но цена... десятки жизней, раскол среди старшин, ненависть, которая теперь выплеснется наружу на раде.