— А это? — Марко достал из-за пояса обгоревший тряпичный мешочек, найденный после пожара. — Это не селитра и не сера. Это фитиль. С химической пропиткой, чтобы гореть жарче и дольше. Его подбросили. Кто-то, кто знал расписание работ и имел доступ в арсенал. Кто-то из своих.
Он передал мешочек кошевому. Тот понюхал, сморщился и передал старшинам.
— И последнее, — Марко повернулся к толпе. — Полковник Кныш говорит, что я чернокнижник. Что мой порох — от нечистой силы. Но я не колдую. Я просто знаю, как устроен мир. Знаю, что чистая селитра горит лучше грязной. Знаю, что зерно пороха летит дальше пыли. Это не магия. Это знание. А знание — это сила. Сила, которая может спасти жизни. Ваши жизни. — Он указал рукой на ряды казаков. — Сила, которая может дать нам шанс против королевских пушек и полчищ нежити. Полковник Кныш боится этой силы. Потому что она делает нас сильнее. А слабыми и запуганными людьми легче управлять. Или... предать.
Его слова, простые и лишенные пафоса, подействовали сильнее громких обвинений. Казаки, многие из которых были простыми воинами, понимали логику. Они видели разницу в порохе. Они чувствовали угрозу извне. И теперь они видели, кто пытался лишить их нового преимущества.
Кныш понял, что почва уходит из-под ног. Его последней надеждой был раскол.
— Братцы! — закричал он, обращаясь к толпе. — Не верьте ему! Он ведет нас к гибели! Его новшества разгневают богов и древние силы! Война с Королевством уничтожит нас! Лучше почетный мир, чем славная смерть!
В этот момент с другого края площади раздался новый голос — высокий, чистый и властный.
— Почетный мир? С теми, кто уже послал к нашим стенам свою армию?
Это была пани Марина. Она вышла на помост, не спрашивая разрешения, ее темное платье выделялось на фоне казацких свиток. На мгновение воцарилась тишина от неожиданности.
— Я — пани Марина Вишневецкая, — сказала она, и ее голос звенел как сталь. — Мой муж верил в союз с Сечью и погиб за эту веру. А теперь полковник Кныш предлагает вам мир с убийцами моего мужа? Мир с теми, кто посылает лазутчиков жечь ваши хутора и резать ваши семьи? — Она обвела толпу горящим взглядом. — Я женщина, и я не имею права голоса на вашей раде. Но я имею право спросить вас, мужчины: вы действительно готовы купить свою жизнь ценой чести? Ценой свободы? Ценой будущего своих детей, которых Королевство обратит в рабов или пушечное мясо?
Ее слова, произнесенные с ледяной страстью, добили то, что не смогли сделать логичные доводы Марко. Казаки зароптали. Женщина, аристократка, стояла здесь и говорила им о чести, в то время как один из их собственных полковников призывал к капитуляции.
Кныш, видя полный провал, вдруг выпрямился. Его лицо исказила гримаса отчаяния и злобы.
— Да! Я вел переговоры! Чтобы спасти вас, слепых баранов! Чтобы Сечь не утонула в крови из-за амбиций Сирко и проделок этого шарлатана!
Признание, вырванное отчаянием, повисло в воздухе. Даже его сторонники отпрянули от него в ужасе.
Кошевой медленно поднялся. Его лицо не выражало ничего, кроме холодной решимости.
— Всем все ясно?
Никто не сказал ни слова.
— Тогда рада выносит приговор, — прогремел Сирко. — Полковник Кныш и его сообщники, уличенные в государственной измене, приговариваются к смертной казни через повешение. Приговор привести в исполнение немедленно.
Крики, протесты сторонников Кныша потонули в громовом рокоте одобрения большинства. Кныша и его людей под белы руки поволокли к виселицам у ворот.
Марко стоял на помосте, глядя, как толпа расходится, унося с собой разное — одни облегчение, другие — страх, третьи — злобу. Они выиграли. Предатель был наказан. Сечь объединилась перед лицом врага.
Пани Марина подошла к нему.
— Ты хорошо говорил, — сказала она тихо. — Просто и по делу. Теперь ты не только герой и умелец. Теперь ты — символ. Символ нового пути. Береги себя. Врагов у тебя прибавилось.
Она ушла, а Марко остался смотреть на пустеющую площадь. Он чувствовал не торжество, а тяжесть. Он стал символом. А символы — это мишени. Война с Королевством была неизбежна. Но он понимал, что самая страшная война — война за умы и души — только что завершилась первой, кровавой битвой. И в ней не бывает победителей без потерь.
Спустя неделю после казни Кныша в Сечи царило непривычное, зыбкое затишье. Рана, оставленная расколом, еще кровоточила, но под повязкой суровой дисциплины уже начинала затягиваться. Теперь, когда внутренний враг был побежден, все мысли и взгляды были обращены вовне — к тому самому лагерю с шепчущими знаменами, что, словно язва, разрастался на горизонте.