Мир для Дмитрия превратился в карусель из огня, боли и ярости. Его раненое плечо горело адским пламенем, каждый удар о стену отзывался глухим стуком в костях. Но он держался. Вцепившись мертвой хваткой, он поднял рогатину и изо всех сил вонзил ее в основание шеи твари, туда, где не было костяной брони.
Сталь вошла с хрустом и влажным чавканьем. Черная, густая, как смола, кровь хлынула из раны, обжигая ему руку едким, кислым жаром. Он закричал — не от страха, а от дикой, животной ярости, от желания жить. Он выдернул рогатину и ударил снова. И еще.
Тварь бешено металась, ее рев становился все слабее, движения — более хаотичными. Наконец, с глухим стоном, она рухнула на колени, а затем — на землю, сотрясая ее.
Дмитрий лежал на спине монстра, тяжело дыша, весь в крови — и своей, и черной, вонючей. Его тело онемело от боли и пережитого напряжения. Он слышал, как к нему подбегают люди.
Сильная рука грубо перевернула его на спину. Над ним стоял тот самый детина с повязкой на голове. Лицо у него было обветренное, испещренное шрамами, с густыми усами и умными, пронзительно-холодными глазами, в которых читалась и усталость, и любопытство.
— Ну ты и шалапут, — сиплым голосом произнес казак, оглядывая его с ног до головы. — Откуда ты взялся, черт? Я всех своих парубков знаю. И борода у тебя какая-то... несчастная.
Дмитрий попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Он лишь покачал головой, не в силах найти слов.
— Ладно, язык не поворачивается — не беда, — казак наклонился, подхватил его под руку и с силой, не оставляющей сомнений в его намерениях, поднял на ноги. — Меня Грицько зовут. А тебя, ясное дело, пока что «Выжившим». Пойдем, хлопче. Ночь еще не кончилась, а нежить, она как тараканы — где один выполз, там и остальные шныряют. Надо собирать оставшихся и валить отсюда, пока не пришла другая, позубастее.
Он оглядел догорающую деревню, искаженные лица погибших, и его собственное лицо стало жестким, как камень.
— А потом расскажешь, как это тебе в голову пришло запрыгнуть на спину к ящеру-сколоту, будто на коня. Бредовая идея. Но... работающая.
Грицько оказался не просто детина, а настоящий волопас — старший в этом небольшом отряде. Его слово было законом, и этот закон звучал просто: «Выживаем».
Пока двое казаков, молодой, тщедушный Степан и коренастый, молчаливый Охрим, собирали уцелевшие припасы и проверяли тела, Грицько занялся Дмитрием. Он был груб, но эффективен. Разорвав уцелевшую часть его рубахи, он засыпал рану на плече каким-то едким порошком из кошеля, от которого слезились глаза, и туго перевязал ее. Боль притупилась до терпимой, ноющей.
— Шраму добавишь, будешь выглядеть побойчее, — проворчал Грицько, затягивая узел. — А то по тебе и не скажешь, что с ящером в обнимку валялся. Смотрелся бы как перепуганный хлопчик.
Дмитрий лишь кивнул, с трудом подбирая слова. Его язык будто онемел. Он понимал, что говорит Грицько — странный, насыщенный укранизмами и архаизмами диалект, но понятный. А вот говорить самому... получалось коряво, с акцентом, которого у этого тела, по идее, быть не должно.
— Спаси... бо, — выдавил он.
— Не благодари, — отмахнулся казак. — Ты нам жизнь спас, мы тебе — шкуру. В диком поле счет короткий. Очко в очко.
Степан и Охрим вернулись, неся мешки с сухарями, крупами и несколькими бурдюками с водой. Лица у них были мрачные.
— Все, пане Грицько, — доложил Степан, с ненавистью пиная ногой труп одного из «ящеров». — Живых нет. Ни наших, ни... их. Всего нас шестеро осталось. Да он, — кивок в сторону Дмитрия.
— Шесть с половиной, — уточнил Грицько, окидывая Дмитрия оценивающим взглядом. — Ладно. Хутор Соколовый сожран. Но нежить эту мы потравили. Значит, идем к Сечи. Дорога три дня. Если не нарвемся еще на такую же веселую компанию.
Они двинулись, оставив позади дымящиеся руины и мертвых. Шли не по дороге, а напрямик, по высокой степной траве, серебристой от лунного света. Грицько шел впереди, его фигура, казалось, впитывала всю тьму ночи. За ним, ковыляя, — Дмитрий. Степан и Охрим — по бокам, а двое других казаков, Остап и Юрко, замыкали шествие, постоянно оглядываясь.
Степь была не пустой. В темноте шевелилось что-то, слышались странные шорохи, далекие, леденящие душу вопли, не принадлежащие ни зверю, ни человеку. Воздух был густым и сладким, как перезрелый плод, но с гнилостной ноткой. Это был воздух мира «Скиф». Воздух Вечной Угрозы.
Дмитрий шел, и в его голове, поверх усталости и боли, медленно складывалась картина. Казаки. Нежить, которую они называли «ящерами», «поганью», «нежитью-сколотой». Сечь Запорожская. Он читал про это. Слушал лекции по истории. Но там не было чудовищ с костяными клинками. Там не было этой давящей, враждебной магии, что висела в воздухе.