«Попаданец». Слово из фантастических романов. Оказаться в другом мире, в чужом теле. Он был Дмитрием Волковым в голове. Но его тело, его мускулы, его рефлексы принадлежали другому. Молодому казаку, чье имя он не знал. Чью жизнь, вероятно, и прожил бы, если бы не набег.
Мысли прервало приближение Степана. Тот шел рядом, нервно теребя рукоять своей сабли.
— Слушай, а ты как это... с тем ящером-вожаком? — спросил он, понизив голос. — Я такого еще не видел. Обычно они тупые, как пни, бегут на свет и шум. А этот... думал.
Дмитрий сглотнул. Голос срывался на хрип.
— Увидел... сеть. Решил... использовать. А запрыгнуть... отчаяние.
— Отчаяние — лучший советчик, бывает, — хрипло рассмеялся Охрим, шедший с другой стороны. Его молчаливость, оказалось, была избирательной. — Мой дед говаривал: «Когда жопа в огне, не до церемоний».
В его голосе не было насмешки, скорее — мрачное одобрение.
— Ладно, философы, язык на привязь, — рявкнул Грицько, не оборачиваясь. — Шумят тут, будто на ярмарке. Хотите, чтобы вся нежить Дикого Поля на нас сбежалась?
Разговор стих. Шли молча, прислушиваясь к ночи. Дмитрий чувствовал, как на него смотрят. Взгляды были разные: любопытство, подозрение, а у Степана — даже зачаток уважения. Он был для них загадкой. Чужим, который вписался в бой и не сбежал. Это давало ему шанс. Маленький, зыбкий, но шанс.
Перед рассветом они вышли к небольшой балке, скрытой кустами дикой сливы. Грицько приказал сделать привал.
— До утра отдохнем. Днем по степи — себя на погляд выставлять. Спите по очереди. Я первый, потом Охрим, Степан, — он посмотрел на Дмитрия. — А ты... как звать-то тебя, хлопче? Совсем из головы вылетело.
Все замерли, глядя на него. Вопрос, которого он боялся. Он не мог назвать себя Дмитрием. Это имя здесь резало бы слух. Он посмотрел на свои руки, на грубые пальцы, на клевец за поясом. Имя... ему нужно имя этого тела. Оно должно было прийти само.
И оно пришло. Тихо, из самых потаенных уголков чужой памяти. Шепотом.
— Марко, — выдохнул он. Имя было простым, казацким, своим.
— Ну, вот и славно, — кивнул Грицько, не заметив или сделав вид, что не заметил его замешательства. — Значит, Марко, будешь последним. Проснешься, когда солнце встанет. Все ясно?
— Ясно, — ответил уже увереннее Марко-Дмитрий.
Он прислонился к холодной земляной стенке балки, глядя, как казаки, кроме Грицько, забирающегося наверх для дозора, почти мгновенно проваливаются в тяжелый, смертельный сон. Эти люди спали, как убитые, но их руки по-прежнему сжимали рукояти оружия.
Он закрыл глаза, но сон не шел. В ушах стоял скрежет костяных клинков о бревна, а в ноздрях — сладковатый запах горящей плоти. Его старая жизнь умерла. Начиналась новая. И первый ее день еще не закончился.
Глава 2: Степной Зной и Стальные Недруги.
Глава 2: Степной Зной и Стальные Недруги.
Рассвет в Диком Поле был не живописным восходом, а медленным, неохотным просачиванием серого света сквозь пелену влажного тумана, что стелился по степи, как похоронный саван. Он не сулил тепла, лишь обнажал бескрайность и безжалостность этого края. Трава, еще не высохшая от ночной влаги, цеплялась за сапоги, оставляя темные пятна. Воздух гудел от миллионов невидимых насекомых, а где-то вдали, за пеленой тумана, слышался отдаленный, тоскливый вой. Не волчий. Что-то другое.
Марко-Дмитрий проснулся от толчка в бок.
— Вставай, соня. Пора, — это был Охрим, его каменное лицо не выражало ни усталости, ни сочувствия.
Тело отозвалось на подъем волной боли. Рана на плече горела, все мышцы ныли и затекали. Он с трудом встал, чувствуя себя разбитым корытом. Казаки уже были на ногах, сворачивая свои скудные пожитки. Ни палаток, ни спальников. Спали, завернувшись в волочки — длинные войлочные плащи. Сейчас они были свернуты и перекинуты через плечо.
Позавтракали всухомятку — жесткие сухари и глоток воды из бурдюка. Вода была теплой, с привкусом кожи, но для Марко она показалась нектаром.
— Ладно, братва, — Грицько, стоя на краю балки, окинул взглядом степь. Его глаза, узкие и цепкие, сканировали горизонт. — Путь держим на юго-восток. К Днепру. Там переправа, а за ней — до Сечи рукой подать. Но это если нам черт карты не спутает. Днем идем тихо, слушаем, смотрим. Шапки надвиньте, от солнца, да и чужим глазам не маячить.
Тронулись. День оказался пыткой. Серое небо сменилось медным, безжалостным солнцем, которое палило выжженную землю. Ни деревца, ни тени. Только бескрайняя, колышущаяся на ветру степь да изредка попадавшиеся курганы — молчаливые свидетели древних битв. Воздух звенел от зноя.