Тот мрачно потряс бурдюком. В ответ было слышно жалкое бульканье.
— На всех — по два глотка, — констатировал Грицько. — И искать здесь нечего, все пересохло.
Марко посмотрел на дно оврага, на влажный, темный песок в самых низинах. Инженерные знания снова зашевелились в его голове.
— Можно... попробовать добыть воду, — тихо сказал он.
Все с интересом повернулись к нему.
— Как? — скептически хмыкнул Охрим. — Из камня выжать?
— Из земли, — Марко подошел к самому низкому месту, где песок казался наиболее темным. Он вытащил свой клевец и начал копать. Казаки смотли, как на шарлатана. Но когда яма достигла глубины в полметра, на дне начала проступать мутная влага.
— Ну, будь я проклят, — прошептал Степан.
Марко не остановился. Он сорвал несколько крупных листьев с кустов, сделал из них подобие чаши и поставил в яму. Затем достал из своего кошеля круглый, плоский камень, который подобрал еще на хуторе, и тщательно его вытер.
— Теперь нужен огонь. И еще один камень, поменьше.
Юрко, не говоря ни слова, высек кресалом искры на кучу сухого мха. Костерок разгорелся быстро. Марко положил большой камень в огонь, раскалил его докрасна, а затем, с помощью двух палок, аккуратно перенес и опустил в листовую «чашу» с водой.
Раздалось шипение. Камень остывал, отдавая тепло воде. Пар был минимальным, большая часть тепла ушла в жидкость. Через несколько минут он вытащил камень и повторил процедуру с другим, пока первый снова грелся в костре.
— Кипятит, — с пониманием кивнул Грицько, наблюдая за действиями Марко с нескрываемым интересом. — Чтобы хворь из воды убрать. Умно.
Через полчаса у них был почти полный бурдюк теплой, пресной, очищенной кипячением воды. Вкус был странным, землистым, но это была вода. Жизнь.
Казаки пили, смотря на Марко уже совсем другими глазами. Подозрение сменилось откровенным любопытством и уважением. Он был не просто безумным смельчаком. Он был полезным.
— Ну, Марко, — Грицько опустошил свою кружку и с удовлетворением вытер губы. — Похоже, ты не только ящеров укрощать мастак. Рассказывай, откуда ты такие штуки знаешь? Не с хутора же Сухого этому учат.
Все взоры снова были прикованы к нему. Костер трещал, отбрасывая танцующие тени на их усталые лица. Пришло время для первой, осторожной легенды. Первой нити, которая должна была связать его прошлое с этим жестоким настоящим.
Костер потрескивал, отбрасывая длинные, пляшущие тени на крутые склоны оврага. Все глаза, усталые, но внимательные, были устремлены на Марко. Вопрос Грицько висел в воздухе, тяжелый и прямой, как удар клевца.
Марко-Дмитрий почувствовал, как под взглядами этих бывалых воинов его самодельная легенда кажется хлипкой, как паутина. Но отступать было некуда. Он сделал глоток теплой, землянистой воды, чтобы выиграть секунду, и начал, подбирая слова медленно, с расстановкой, стараясь заглушить свой «чужой» акцент.
— Мой... дед, — сказал он, глядя на огонь, а не в глаза казакам. — Он был не только хлеборобом. Он... странствовал. В молодости. Ходил далеко, за... за море Серое. Учился у разных людей. И меня кое-чему учил. Говорил, что знание — это такой же инструмент, как и сабля. Иногда — спасает лучше.
Он сделал паузу, оценивая реакцию. Казаки молчали, слушали.
— Про воду, про камни... это от него. Говорил, что враг бывает не только в образе человека или зверя. Гнилая вода, болотная лихорадка — они убивают не менее верно. И что умный воин должен уметь бороться и с такими врагами.
— Мудрый дед был, — кивнул Охрим, почесывая свою щетинистую щеку. — Жаль, таких мало. Обычно деды учат только как сечь направо-налево да горилку пить, не поперхнувшись.
Вокруг костра прошел короткий, сдержанный смех. Напряжение слегка спало.
— За морем Серым... — задумчиво произнес Грицько, его цепкие глаза изучали Марко с новой точки зрения. — Слыхал я такие байки. Говорят, там земли, где нет Вечной Угрызы. Где небо чистое, а по ночам не воют щекотуны.
— Сказки это все, — отмахнулся Юрко, самый молчаливый из всех. — Где нет Угрызы, там люди сами друг друга сожрут. Так уж мир устроен.
— Может, и так, — парировал Марко, чувствуя, что почва под ногами становится чуть тверже. — Но знания оттуда — настоящие. Я могу... могу показать и другое. Как ставить ловушки, чтобы чуять нежить за версту. Как делать порох... мощнее.
Он рискнул. Слово «порох» заставило их всех встрепенуться. В этом мире, судя по обрывкам памяти и увиденному оружию, порох был, но, вероятно, примитивный, дымный и слабый.
— Мощнее? — Грицько приподнял густую бровь. — Это как? Наш сечевой дьяк, Сысой, тоже колдует над порохом, сыплет в него серу с толченым черепом упыря, говорит, от этого стрельба громче получается. Но по ударной силе — все то же мычание.