Поскольку откладывать свой отъезд во Францию она не хотела, то и решила оставить его в Дуксе до полного выздоровления. Он был волен догнать ее в почтовой карете либо отправиться в Женеву к кальвинистам. Она вручила ему заемное письмо на тысячу пятьсот флоринов, которые позволили бы ему прожить один год не роскошествуя, еще один год во всем себе отказывая, а третий год — анахоретом.
На этом сюжет был исчерпан: Дюбуа порядком поднадоел г-же де Фонколомб своими вечными любовными неудачами. Ее и Еву больше занимал Джакомо, проведший целую ночь и целый день вдали от рода людского.
Тут как раз подоспела Полина и удовлетворила их любопытство. Она пересказала незабываемую ночь со всеми подробностями, живописуя самые чувственные сцены с раскованностью и сознанием правоты в лице, достойных аббата Баффо, некогда учителя Джакомо в делах подобного рода. Она поведала, что ее неподражаемый любовник не переводя духа совершил на ней семь жертвоприношений на алтарь любви.
Сам Джакомо помнил лишь о двух победах, одержанных этой ночью над возрастом, и был ими обязан скорее осторожности и опытности, чем мощи. Однако счел, что оставить этот дифирамб без ответа, лишь слегка задумавшись, будет куда более куртуазно: пусть дамы сами решат, означает ли его молчание согласие или снисхождение к преувеличению, допущенному Полиной.
— Соломон говорит, что человек, семь раз подряд совершающий Великое деяние, достоин бессмертия, — заявила в шутку каббалистка, — поскольку ничто уже не в состоянии заставить его исторгнуть последний вздох.
Любовные подвиги Джакомо стали предметом обсуждения за ужином, спать легли поздно. Полина бросилась в ноги своей госпоже, умоляя отложить отъезд, дабы Казанова приобщил ее к новым таинствам. Та ответила, что решать звездам. После медитации, длившейся не дольше минуты, Ева обнародовала решение: Венера и Аполлон сойдутся еще раз. После чего подала счастливым любовникам по бокалу муската, а г-н Розье развел их по комнатам.
— Они вновь уснут, но на сей раз до утра или даже дольше. Ни один не покинет своей постели, не двинется ни на дюйм, поскольку соитие произойдет во сне. Но разницы они не почувствуют, их тяга друг к другу будет настоящей, так что ни один не сможет сказать, что его доверием злоупотребили.
— Разве все удовольствия и без того не происходят словно во сне? Не сон ли сама жизнь? — проговорила дама в летах.
Вкусившая плотских наслаждений и навеки преданная им, с душой, подчинившейся чувствам, Полина выпустила руки Джакомо, только когда пришло время садиться в берлину. Ева предсказала, что горничная вскоре выйдет замуж, будет заправлять бакалейной лавкой мужа, и у них родится четверо детей — два мальчика и две девочки. Но Полине, по ее мнению, знать об этом не следовало, поскольку будущий сон будет не столь радужным, как сны двух предыдущих ночей, и Полина, узнав об этом, могла пойти наперекор судьбе и остаться в Дуксе.
Еще каббалистке открылось, что Джакомо вступил в последний год своей жизни, и больше они уж не свидятся. Ему она также ничего не сказала, да и к чему говорить то, что он и без нее знал?
Джакомо знал даже, что этими ночами обязан Еве и что тут не обошлось без колдовства. Но жизнь ведь преподносит порой еще и не такое.
Пока Розье с двумя нанятыми в деревне возницами заканчивал впрягать лошадей, Полина прикорнула на банкетке в берлине, где в разгар дня ей вновь приснилась лунная ночь.
Казанова тем временем увел г-жу де Фонколомб в парк: перед тем как навсегда расстаться, двум бывшим любовникам почтенного возраста было о чем поговорить с глазу на глаз. Джакомо, сдерживая слезы, прижал к груди руку Генриетты. Говорить он был не в силах, говорила она:
— Как тяжело мне расставаться с тобой, мой нежный друг! Радостное солнце дня на Иоанна Крестителя освещает мучительный миг, когда мы оба вступаем в наш последний год жизни. Пусть этот сияющий летний день будет, несмотря ни на что, прекрасным днем нашей жизни! Обнимемся, дорогой Жак! Прижми меня в последний раз к сердцу!
Казанова обнял Генриетту, чьи серебряные волосы легли ему на грудь. И так они замерли, вместе вздыхая о прошлом. Странное это было чувство: в нем переплелись и боль, и радость. Затем они тихонько отстранились друг от друга и молча вернулись к каретам.
Ева заняла место в первой берлине рядом с г-жой де Фонколомб, предложившей подвезти ее до Аугсбурга, с чьими игорными домами она еще не познакомилась.