Когда они подошли к камере, Максим попытался что-то сказать одному из сопровождавших его прапорщиков. Однако, тот, развернувшись изо всех сил ударил его дубинкой по голове. Бесчувственного Маркова затащили в камеру и заперли дверь.
***
Марков пришел в себя от холода, который, словно, тиски сжал его тело. Он попытался приподняться с пола, но промокшая от влаги одежда примерзла к полу. Кое-как освободившись от ледяного плена, он поднялся на ноги. Голова гудела, а лицо покрылось коркой засохшей крови.
«Ну, что, Марков! Ты мог такое подумать еще год назад? – начал он беседу с собой, осматривая пол и стены камеры. Тюрьма – это большая жизненная школа, но ее, наверное, лучше проходить заочно. Здесь «красная» зона и администрация шутить не будет. Если бы, таких как ты, было много, то ей проще разбросать всех по разным зонам, а так как ты один, они просто забьют тебя здесь, как мамонта. Списать одного им ничего не стоит. А, это значит, что нужно быть хитрее их и постараться перебраться, по крайней мере, в другую зону, где режим слабее, иначе здесь просто убьют».
Чтобы как-то согреться, он стал ходить по камере, однако, уже через пять минут понял, что у него подворачиваются ноги. Камни, торчавшие из пола, не позволяли двигаться. Было темно и чувство холода вновь стало сковывать его. Максим сел на пол и попытался сжаться в калачик, но камни, словно противотанковые ежи, впились в его тело. Он поднялся с пола и, держась за стенку, спотыкаясь в темноте, стал ходить по камере.
Сильно болела голова. Он временами чувствовал, как к горлу подкатывают комки тошноты.
«Похоже у меня сотрясение мозга! Суки! – подумал арестант. – Сразу видно, служат давно, «оборзели» окончательно. Фашисты!»
Приступ тошноты погнал его в угол, к параше. Рвота была обильной, и Максиму казалось, что его организм выворачивается наизнанку. Обессилев, он присел у параши, но уже через три минуты был вынужден подняться. Попытался прислониться к стене, но и это не принесло облегчения, уставшему и замершему телу.
Максим потерял счет времени и, кое-как передвигаясь по камере, чтобы не замерзнуть, пытался угадать, что сейчас день или вечер? А может, утро? Нет, явно не день! Если бы был день, ему бы принесли поесть, а раз не несут, значит не день. Единственным его желанием было вытянуться на жестком топчане. Он никогда так не мечтал об этом как в эти первые сутки своего заключения. Боль в теле стала постоянной, голова почти не соображала и лишь в отдельные моменты спазмы в желудке возвращали его к действительности. Он снова и снова мечтал о жестком топчане.
Иногда ему казалось, что время остановилось, и он сходит с ума. Ни одного звука в камеру не просачивалось с наружи. Ему слышались какие-то команды, крики, стоны, Максим прислушивался, но кроме глухой тишины ничего не слышал. Он понял, что потихоньку начинает терять разум.
Неожиданно, он насторожился, так как отчетливо услышал шаги по коридору. Дверь камеры открылась. На пороге оказался молоденький солдат в форме внутренних войск. Раздалась команда и Максим повернулся лицом к стене. Солдат стал отпирать замок, которым была пристегнута его койка к стене.
Замок как будто замерз и не открывался и солдат стал чертыхаться на русском и татарском языках, ковыряя скважину замка.
– Земляк, ты случайно не из Казани? – обратился к нему Максим. – Я из Казани. Я жил улице Достоевского жил.
– Прекратить разговоры! – строго произнес солдат. – Здесь разговаривать не положено!
Наконец, усилия солдата увенчались успехом. Топчан упал со страшным грохотом, но для Максима это был самый желанный звук в мире. Солдат направился к двери и как бы мимоходом шепнул: