- Щекотливый?
- Он. Пока вы с хозяином в бане парились, душ восемь выдернул из воронки. Цельный плот закидал водохлебами. Самого закрутило. Такие люди, бургомистр. А у тебя по убийцам пьяным сердце прищемило.
Оскорбления, брошенные мне Дмитрием Кондратьевичем, я принял без лишних оправданий. Пересказывать, что мы с Матвеевым через коллектор ползли более трех часов, когда над нами гибли несчастные обыватели? Толковать, как меня, бессознательного, раздели и связали? Как осел и трус Болконский эвакуировал меня по личному распоряжению Князя персональной лодочкой? Митя был там, где безнадежные эгоисты спасали чужих людей. И, спасая, канули. И что мои оправдания? Копейка цена моим оправданиям. Мифический Харон больше брал в один конец.
- Так что? Болконский Лавру моего приказа не передал?
- Опять за свое, - Митя сплюнул, затянулся и снова закашлялся. - Какой еще, к свиньям, Болконский? Какой приказ? Прости. Спать охота.
Он обогнул меня и двинулся, цепляясь за перила, и каким-то углом, точно живот у него схватило, вверх по лестнице. Лестница, выложенная бетонными ступенями, прилагалась к покатому спуску от последнего к югу производственного корпуса.
Я нагнал его. Удержал за рукав.
- Где мои сотники?
- В собачьей клетке на свальном острове. Собак прибило вихрем. Клетку смяло так, что прутья в дугу. Но сидеть в ней возможно. Я же сказал: отпущу. Посплю и отпущу.
- Вьюн с Лаврентием?
- С Лаврентием. Отпусти рукав.
- А славяне что ж?
Митя раздавил каблуком на ступенях окурок сигарки.
- А что ж? Оседлали бывшее николаевское подворье. Празднуют сокрушение бесов. Пиво пьют на крови. Пускай пьют. Я им не прокурор. А уголовникам и зона дачный кооператив. И, случись, много ли намотается им за горсть извращенцев? Еще состояние аффекта подошьют.
- И Семечкина сожгли?
- И правильно сожгли.
«Дошутился Коля, - тоска и злость обдали меня с двух сторон точно раскаленные веники. - Пропал, упокой Господь его мятежную душу».
Я запомнил еще, зубы мои скрипнули так, что край пломбы сломался.
- Буду на списанном «Руслане». Вьюну передашь?
- Передам. Отпусти рукав.
- А Глухих? С Глухих что знаешь?
- Достал ты. На рейде татарин. Самогон в буксире гоняет. Лучше всех устроился.
Митя вырвал рукав и побрел дальше. В самом паршивом настроении вернулся я на причал, кляня себя, Чистякова, Князя и Максимовича с коим еще предстояло мне разобраться. Сейчас я вспоминаю вот что. Мне на том причале было как будто стыдно, что я живой. Это короткое чувство стыда. Как печаль на отпевании дальнего родственника. Сейчас я бы и не вспомнил о нем, если б не хроника событий. Иногда мемуары будят короткие, но сильные эмоции. Но следующие мысли захлестывают их, текущие заботы, надобность жить и действовать. Пусть мертвые своих мертвецов хоронят. Пусть живые своих мертвецов хоронят. Пусть только мертвые живых не хоронят. А такое повторяется сплошь, и рядом. И вот я на причале медленно шагал вдоль ряда моторных лодок, сосредоточившись на бортовых судовладельческих гербах. На Полозова я уже стал грешен в сердцах. Как понимать от него «пока ты виски дул с хозяином?». Разве, Князь мой хозяин? Борис Александрович Митин хозяин и благодетель. И, в частности, Полозов и способствовал начинанию кошмара, ввергнувшего Митю в пустоту и отчаяние.
А я? Разве я изначально рвался кого-то спасать за имением себя? Я сразу был случаен, как Митя сразу был спланирован в развертке событий и сразу мог отказаться от назначенной роли. Митя наемник. Профессиональный опытный солдат. А я убежденный и малоопытный пацифист. Но я грешил. Таки обиделся. Полозов не мог отказать человеку, вынувшему из-под крышки гроба единственную Полозова дочь. Как и я бы, наверное, не смог отказать. Но одно жертвовать собой и своими тоже наемниками, другое народом, кого защита оправдывает выбранную профессию. Я еще искал на бортах катеров маленькую птаху, а успел все для собственного удобства передумать. Мозг инструмент наших эмоций, уважаемый читатель. Исполнительный и послушный механизм. А, меж тем, взамен искомой птахи, я набрел на само название «BON VOYAGE!», исполненное на красном борту белым шрифтом «Calibri», известном разве полиграфистам и дизайнерам. Все же мы с Викторией учились в полиграфическом институте. И по ходу редакторства, вычитывали тьму разнокалиберных гранок. К моему откровенному поражению, увидел я на катерных задворках бесформенную груду брезента. Получалось, что из ряда катеров Максимович выбрал, который нужно. Я отвязал швартовочный линь, спрыгнул за штурвал, вставил ключ на брелоке в зажигательное отверстие и на малых оборотах двинулся в плавание. Ветер был встречный, дождь отчего-то грязный. Тумблером я запустил шустрые маятники со щеточками, но дело их было пропащее. Они только размазывали муть по лобовому стеклу.