- Вот за что люблю! - орал он при этом. - За грубое слово истины! За тяжелый венец баланды! За базар без лишних терок! За линию огня!
Бессильно принявши пару его лобызаний, от остальных я кое-как увернулся.
Да Могила уже и отстал, поскольку сам потянулся на речь.
- И теперь, когда мы с нашей центральной идеей на воле, - произнес он с полным стаканом, завернутым в кулак. - Когда мы вырвались на священные просторы типа равнин и возвышенностей отчизны-матушки, мы поставим раками семитов и антисемитов! Мы зароем эту сволочь на глубину ядра, и воткнем ей свечу в дупло, и отпоем на мотив типа «Мурка»!
- Кто ж останется?
- Ты о чем, святой отец?
Могила, осушив стакан и мало-мало протрезвев, обернулся на мой вопрос.
- Если ни семитов, ни антисемитов не будет, кто ж останется?
- Демагогия, - вставил свое веское слово Хомяк, и, поддернув манжет с золотой запонкой, оценил свои наручные часы. - Пора на встречу с избирателями.
Бургомистр, пошатнувшись, встал из-за стола и затем довольно прямо выкатился из буксира на природу. Зайцев метнулся было следом, но его придержала Вика-Смерть.
- Мнение кардинала о центральной славянской идее сам отредактируешь в духе русско-немецкой сплоченности. Гранки мне пришлешь.
Зайцев пробормотал что-то согласное и умчался догонять политическую верхушку.
- А кто здесь кардинал? - проявил тактичное любопытство Глухих, снизывая на тарелки печеный картофель.
Картофель был доставлен татарином из камбуза на витых покрытых сажею шампурах.
- Нашего пастора в сан возвели. За разоблачение главаря зеленых идеологов Пушкина, - пояснила Вика-Смерть.
- Так ты же какой теперь веры, бачка, протестант или католический?
- Борису Александровичу видней, - обжигая подушки, я принялся чистить печеную картофелину. Боковым зрением заметил, как вздрогнула Вика-Смерть. Альбинос, однако, встретил мое замечание равнодушно. «Возможно, и не знает он, кто сей Борис Александрович. Возможно, знает он своего хозяина под именем какого-нибудь Йозефа Генриховича Цорка, - Я проследил, окунувши в солонку рассыпчатую картофелину, между прочим, за безмятежным убийцей. - Но, возможно, и знает под именем подлинным. Иначе спросил бы, что за Борис такой Александрович. Но, возможно, и не спросил по соображениям иного толка. Дальнейших пояснений ожидает. Могила умеет ждать. Он тоже, наверняка, заметил реакцию Виктории. Кукиш ему, а не дальнейших пояснений».
- Может, мы тет-а-тет поговорим? - спросила напряженно Гусева, добывая из сумочки тонкие дамские сигареты. - Отойдем. Здесь есть…
Подбирая русский синоним корабельному будуару, Вика замешкалась.
- Отхожее место, - подсказал я, добивая вторую картофелину. - Идем, коли так.
Она привела меня в какой-то матросский кубрик, переделанный под лупанарий. В основном, за счет огромной трехметровой кровати с водяным матрацем, зеркального потолка и матерчатой обивки стен с пурпурным орнаментом.
Когда Гусева села на кровать, застеленную шелковой черной простынкой, матрас под нею заколыхался.
- Я всего лишь секретарь, - сразу объявила мне Виктория, по возможности сокращая свою роль в Казейнике.
- Ростов не держит «всего лишь секретарей».
- Ну, хорошо. Когда у него возникает потребность в женщине, естественно…
- Лжешь, - перебил я Гусеву. - Ростов до тебя не опустится. Он мужчина со вкусом.
Виктория злобно глянула на меня, отвернулась и прикурила сигаретку.
- Ты просто жалкий импотент, - ответила, выпуская в сторону дым.
- Лжешь. Я был и остался верный поклонник твоих прелестей. Но я вульгарней Бориса Александровича. На меня легче угодить.
Гусева медленно, пуговку за пуговкой, приступила к расстежке длинного кожаного платья с глухим воротом. Пуговок было много. Она откинулась на жидкий матрац. Я с любопытством наблюдал, как платье обнажает ее натуру.
Стриптиз, все-таки.
- Завтра к Ростову меня отведешь, - предупредил я Викторию, когда она медленно раздвинула полные свои ноги, и покинул бордель.
Кают-компания в мое отсутствие умножилась дежурным, судя по черной повязке с желтой буквой «С» на рукаве, офицером Перцем, который только что закончил доклад непосредственному начальству о ЧП в расположении славянской роты. Начальство протирало кулаками выступившие от смеха слезы. Даже Герман ухмылялся.
- Ой, не могу! - всхлипывал Могила. - И, значит, Лавр этой сучке при всей честной компании сапогом по яйцам заехал? И крепко заехал?