Глава 1
Однажды миссис Рамбл, школьная учительница алгебры, выдала нечто вроде того, что родители все решения принимают своим детям во благо, даже если нам, детям, кажется, будто это вовсе не так. Сложно спустя столько лет вспомнить, почему она начала с нами подобный разговор, но не могу забыть охватившего меня возмущения, о котором я так и не осмелилась заявить. Казалось, оно должно было выжечь всё внутри меня дотла, убить каждый орган и превратить кровь в вязкую чёрную жидкость, но я всё равно нарочно укусила себя за язык, чтобы случайно не выдать ни единого слова. Дело было не в том, что я боялась миссис Рамбл, наказания, что могло ожидать, или матери, которую непременно вызвали бы в школу, больше всего меня пугало внимание, что я должна была привлечь, прикованных взглядов и тихих насмешек.
Вернувшись домой, я пожалела, что всё-таки не возразила миссис Рамбл. Впервые на её уроке мне нашлось что сказать, а я так глупо не воспользовалась возможностью. Ведь ни одно решение моих родителей ни разу не было совершенно мне во благо. Скорее напротив — каждое последующее разрушало лишь сильнее. Но кто в восемь живет со знанием, что жизнь принадлежит никому другому, как самому себе? Ни матери, ни отцу, ни кому-либо другому — себе! В двадцать восемь понять это намного проще.
Ещё с детства я была убеждена, что мать всё делала решительно мне назло. Бывало, задумывалась, что это получалось у неё случайно, само собой, но чем старше становилась, тем больше в этом сомневалась. Вот и теперь. Похоже, она нарочно выбрала для своей смерти дату моего рождения. Этот день нельзя назвать любым, и случается он всего раз в четыре года, поскольку мне посчастливилось родиться двадцать девятого февраля. Теперь же я ещё всегда буду помнить, что в тот же день мама и Генри насмерть разбились в аварии.
Отчасти случившееся совпадение выдалось мне ироничным. Более иронично было, если бы они ко всему прочему умерли в городе, в честь которого я была названа. Наверное, символичной стала бы смерть матери во время моего рождения. Может быть, тогда у меня был бы шанс полюбить её немного сильнее.
Я сидела на диване в гостиной. Ела большой ложкой праздничный торт, купленный в пекарне за углом, и пила из горла дешевое вино из супермаркета, когда по всему дому раздался звонок. Я проигнорировала незнакомый номер дважды, пока нетерпение не взяло надо мной вверх. Голос по ту сторону трубки принадлежал представившемуся офицеру полиции, спросившем сперва, не знала ли я неких Одри и Генри Коррин. Я ответила: «К сожалению», что, похоже, его немного озадачило. По крайней мере, об этом дала понять затянувшаяся между нами пауза, что я разорвала первой — «Я дочь названной вами женщины». Он выдохнул с облегчением.
Сообщение о смерти матери и Генри удивило меня меньше, чем то, что она оставила мой номер во главе списка экстренных вызовов. Позже оказалось, что моё имя там было единственным.
Они невесть откуда поздно ночью возвращались домой. Был густой туман, дорога оказалась скользкой, да и к тому же в крови Генри обнаружили недопустимую дозу алкоголя. Он случайно вывернул руль не в ту сторону, и они врезались в дерево. Подушка безопасности не сработала. Механизм был уже некоторое время сломан. До смешного глупая смерть. Никакой в ней не было ни романтики, ни трагичности. Они умерли так же, как и жили, и только это могло вызывать сочувствие, что оказалось мне чуждым.
Я почти была уверена, что доля вины была в матери, которая должно быть без умолку болтала всю дорогу, донимая мужа бесконечным потоком слов, который невозможно было никак прекратить, что было у неё в привычке. Офицеру полиции я говорить об этом не стала. Да и вообще была в его присутствии привычно молчалива и угрюма, что он принял, как скорбь, которой во мне не было ни капли.
Организацию похорон пришлось взять на себя. У Генри не было детей, у матери же я была единственным ребенком. Молодой нерешительный офицер полиции учтиво предложил свою помощь, от которой я не стала отказываться, свалив на него большую часть забот. Мне было всё равно, в каком гробу будут лежать их изувеченные тела, как они будут одеты перед погребением и какой будет их надгробная плита. Я предоставила этот выбор Джулиану, так офицер просил его называть, взяв на себя обязанность за всё расплатиться.
Выбрала церковь, поближе к их дому, куда пришлось пригласить людей, что могли бы с ними попрощаться. На этом настаивал Джулиан, оказавшийся образцовым христианином, из-за чего приличия требовали от меня ответной учтивости. Скрипя зубами, сделала рассылку сообщений на все мамины контакты, которых оказалось больше сотни. Наверное, должно быть пугающе, когда кто-то из знакомых приглашает на собственные похороны. Впрочем, я добавила подпись, но шутки ради разослала её десять минут спустя. В тот же день связалась со секретаршей Генри, которая, рыдая в трубку, обещала помочь связаться со всеми важными для него людьми. В конце концов, она должна была лучше быть осведомлена, кого Генри хотел видеть на своих похоронах, а кого — нет.