Я не была знакома с большей частью приглашенных. Оказалось, мало кто знал о моем существовании вовсе. Впрочем, день для знакомства был выбран не самый подходящий, и не я была звездой устроенного празднества.
Я встречала незнакомцев у церкви. Джулиан был рядом. Как он сказал, «для поддержки», но его тень за спиной лишь смущала, сковывая каждое моё движение и слово неуверенностью, сомнением, будто я делала что-то не так. Было неприятно само ощущение, будто кто за мной наблюдал, не сводя пристального взгляда, от чего я успела отвыкнуть. Его навязчивое преследование пускало холод по спине, сбивало в толку и путало мысли.
К моему удивлению, гостей оказалось намного больше, чем я ожидала увидеть. И мама, и Генри были не самыми приятными людьми, что оставалось главной причиной, почему я не виделась с ними почти десять лет. Тем не менее, были и те, кто невесть зачем хотел увидеть их в последний раз, и единственное, о чем я спрашивала себя — почему имени того или иного человека не было в быстром наборе мамы или Генри? Почему после всего это оставалась я?
Скорбь людей я встречала с недоумением. Кто плакал, кто только прослезился, кто оставался холодно отчужденным, зарытым в собственные далекие от действительности мысли. Кто брал меня за руки, кто сходу заключал в объятия, кто даже не поднимал глаз. Тем не менее, всем не было безразлично, в отличие от меня, что отчасти досаждало. У меня как будто даже не было шанса отдаться меланхоличной горести или самозабвенной печали, разбиться об их острые скалы, задохнуться солью ледяной воды. Они не дали повода грустить за ними, впрочем, как и желания заботиться о них после смерти. Тем не менее, от последнего деваться было некуда.
Было странно слушать подготовленные речи людей, которые делились приятными воспоминаниями о них обоих, когда самой не было чего сказать. Стоило ожидать, что меня захотят услышать первой. Потерявшая в одночасье мать и отчима, я должна была утопать в слезах и вынуждать плакать остальных, рассказывая милые истории из детства, которых я не смогла даже нарочно придумать. Наверное, было глупо отказываться от произнесения речи, но, уверена, многие приняли это, как знак прискорбия моей глубокой утраты, что нельзя было описать словами.
— Вы справитесь с этим, — произнес Джулиан, сжав моё колено своей большой ладонью, влагу которой я ощутила даже сквозь плотную ткань обтягивающих колгот. Хватило короткого строгого взгляда, чтобы он убрал руку, обернувшись к говорящему. Его неловкость забавляла.
Среди выступающих оказалась женщина, сходу заявившая, будто моя мать однажды спасла её. Отговорила от самоубийства, оставаясь с ней и поддерживая в самые темные времена. Рассказ её оказался достаточно подробным, чтобы я успела незаметно несколько раз зевнуть. Меня пробивало на безжалостную улыбку, полную злобной иронии, но я держала лицо под контролем, не выдавая подлинных эмоций.
Показалась странной речь мужчины, который признался, что Одри была его первой школьной любовью. Очень мило, но до чего же тривиально. Я притронулась платком к сухим глазам, к чему вынудил его бдительный сравнивающий взгляд. Назло ему мне всегда говорили, что я больше была похожа на отца.
Внимание привлекла к себе женщина, одна из немногих, кого я узнала. Она жила в доме по соседству с нашим, прямо через дорогу, напротив. Я задержала дыхание всего на несколько секунд, оглянувшись, не была ли она в сопровождении сына, который некогда был моим другом. Похоже, они опоздали и вошли после начала поминального представления, не привлекая к себе внимания. К сожалению, никого похожего на парня я не увидела.
Я перестала слушать, когда речь пошла о Генри. Смотрела в это время на мертвецки бледное лицо матери и думала, что ей не понравился бы её внешний вид. Она наверняка хотела бы даже в эту минуту выглядеть безупречно, но едва ли была похожа на саму себя. Дело было не только в оставшихся на коже порезах и гематомах, а в потерявших прежний блеск волосах, простом платье, что она ни за что бы себе не купила, ободранных ногтях. Джулиан спрашивал, стоило ли прихорашивать её, но я вежливо отказалась. Было же у меня право хотя бы единожды превзойти её? Всего один раз. Первый и последний раз.
Думаю, ей обязательно понравилось бы платье, в котором появилась я. Большие рукава-фонарики — на чёрной ткани чёрными нитями были вышиты цветы, французское декольте, оголяющее острые ключицы, и разлетающаяся юбка чуть выше коленей, складки которой напоминали розовые лепестки. Ноги обтягивали плотные колготки. Вряд ли в начале промозглого марта можно было обойтись без них. Ступни болели от чёрных лакированных лодочек, что хотелось поскорее снять, хоть бы и посреди церкви. Выкрашенные в неестественный белоснежный цвет волосы были собраны в аккуратный хвост, перевязанный чёрной шелковой лентой. Губы горели ярким красным, что делало меня в большей мере похожей на скорбящую вдову умершего в постели старика, нежели горевавшую дочь.