Рассматривая женщину пустым остекленевшим взглядом, я пыталась в то же время вспомнить что-либо о ней. Было тщетно вытащить напружу хоть одно приятное воспоминание, поэтому я ухватывалась за какие-нибудь, только бы одолеть время разлуки и воззвать к прошлому.
Первым вдруг пришло в голову, как мама строго велела мне идти спать не раньше и не позднее половины десятого, прежде чем запиралась в ванной. Всякий раз из-за двери я слышала, как её выворачивало наизнанку, что продолжалось изо дня в день по заведенному порядку. Мама не включала воду, чтобы заглушить этот отвратный звук, довольствовавшись мнимой убежденностью, будто я спала, когда я тщетно пыталась понять, отчего её всё время тошнило.
Следующей вспомнилась её одержимость запахами. Мама всегда была щепетильно придирчива не только к своему внешнему виду, но и моему, и всё же больше всего сходила с ума от навязчивой мысли о том, чтобы от неё всегда «правильно» пахло. Нескончаемые бутылочки с парфюмами разных форм, расцветок и ароматов были одним из немногого, на чем мы не экономили. Не было человека, который бы не отметил, что Одри Коррин всегда изумительно пахла, подбирая запах к каждому отдельному наряду.
И самое главное, чего нельзя было забыть о ней, так это умение нравиться всем за исключением собственной дочери, тоесть меня. Где бы она не появлялась, с кем бы не заводила разговора очаровывала и мужчин, и женщин, и детей, к тому же каждого по-своему. Она была любимицей многих, но единственное, о чем я всё чаще задумывалась, любил ли маму кто-нибудь по-настоящему. Даже чёртов Генри скорее слепо обожал её, нежели испытывал искреннее чувство, что вряд ли было знакомо ей самой.
Ряд нелепых воспоминаний внезапно был прерван органной игрой, от которой меня передернуло. Оказаться обволакиваемой приторным запахом ладана, сидеть на жесткой скамье, ловить на себе сочувственные взгляды незнакомцев и видеть пустые лица двух мертвецов уже было пределом моего терпеливого самообладания, но эта игра меня окончательно домучила.
— Всё в порядке? — вежливо спросил Джулиан. Его ладонь поднялась в воздухе, намерена упасть на моё колено, но одного взгляда хватило, чтобы он звонко хлопнул по ноге самого себя.
Я обернулась, чтобы посмотреть на расположившегося за инструментом мальчишку не больше пятнадцати лет. Его руки вздымались вверх, чтобы в следующую секунду с силой ударить по клавишам, отзывающимися жалостливым стоном, режущим слух. Казалось, молоточки внутри били не по струнам, а по вискам, настолько ужасной была его игра.
— Пусть он прекратит, — сдавленно произнесла, обдав Джулиана долгим холодным взглядом, что вынудил его подчиниться просьбе.
Молодой человек поднялся с места и тихо подошел к священнику, стоявшему у алтаря. Тот украдкой посмотрел на меня, обдав ледяным ненавистным взглядом, но я не отвела в ответ глаз. Пусть я была молчаливо безучастной, но от того не менее упрямой. Игра была невыносимой, и терпеть её было выше моих сил.
В конце концов, священник поднял руку, подавая кому-то другому условный сигнал. Спустя несколько секунд мелодия оборвалась. В воздухе повисла надорванная октава, недоведенная до конца, пока не растворилась в тишине, что показалась после нескольких минут насилия упоительной. Я выдохнула с облегчением, закрыв глаза. Пусть это было сумасшествием, но музыка оказалась единственно важным и волнующим происходящим. Остальное — люди, живые и мертвые, не имели для меня значения.
— Простите, это моя вина. Думал, вам понравиться. Вы же вроде как пианистка, — Джулиан занял прежнее место. Мысленно я умоляла его уйти, оставить меня в покое. Положение дел становилось невыносимым.
— Поэтому мне и не понравилось, — ответила холодно и безразлично. Как ещё намекнуть, что я благодарна за помощь, но достаточно со мной возиться, пусть и с самыми лучшими побуждениями.
— Простите, — повторил с неловкой улыбкой, которую хотелось стереть с глупого лица. Я фальшиво улыбнулась в ответ. Его ладонь снова сжала моё колено, пропустив по телу неприятную дрожь, что не осталась незамеченной. — Пора отправляться дальше. Этот день невыносимо длинный, но вы должны его пережить.