Мне не нравилось, как он разговаривал со мной. Будто я была не в себе, когда на самом деле сохраняла неподдельное спокойствие. По большей части, испытывала скуку. Оставалась жестокой в нетерпении, чтобы мама и Генри скорее оказались погребены. Приятной новостью накануне оказалась, что у мужчины на кладбище был заготовлен семейный участок, о котором справилась его милая секретарша, взявшая на себя ещё и обязанность устроить поминальный обед, что, кажется, было ей самой невмоготу, а мне значительно упростило жизнь.
Кладбище находилось неподалеку от церкви, но даже туда Джулиан сопровождал меня, не оставляя ни на минуту в покое. Это должно было дать всем искаженное представление о том, что мы были вместе, когда это было далеко от действительности. Особенно не хотелось, чтобы о подобном подумала миссис Эдвардс, бывшая соседка. Я намеревалась подойти к ней, чтобы спросить о сыне, но тень Джулиана мешала сделать даже это.
Церемония длилась, казалось, дольше вечности, играя с моим самообладанием. Ранний март не радовал промозглостью, холодные пальцы которой касались открытых участков кожи, вызывая неприятную дрожь. Сорвался сильный ветер, от которого свистело в ушах, что было намного приятнее органной игры мальчишки, который будто и сам не знал, что делал. Мелкая неприятная морось застревала в волосах и между ворсинок пальто. Резиновые сапоги, в которых ноги были в большем тепле и уюте, нежели в туфлях, скользили в грязи.
Наблюдая за тем, как гроб с телом матери, а затем и Генри неторопливо, как будто в замедленной сьемке, опустили под землю, я впервые за всё время почувствовала себя нехорошо. К горлу подкатил тошнотворный ком. Когда я опустила голову вниз, Джулиан поплескал меня по плечу, что больше раздражало, нежели подбадривало. Тем не менее, я никак не ответила ему, потому что в голове уже привычно вместо слов была музыка. Органная музыка, совершенно отличительна от той, что пришлось терпеть в церкви.
В первый и последний раз до этого самого дня я была свидетельницей погребения лишь однажды. Мне было семь, когда умерла бабушка, и мама притащила меня на её похороны. Я плохо знала её, а потому не скорбела по-настоящему, как это делали остальные. Впрочем, не уверена, что и мама делала это как надо. По крайней мере, я не верила её неубедительной игре на публику, голодной на зрелища. Я была сама по себе, когда она сидела подле дедушки и утешала его, что не огорчало. Было даже лучше остаться без присмотра. Для меня это всегда было лучше.
Именно тогда я впервые услышала орган. Громогласный, строгий и душераздирающий одновременно. В нем не был знакомой фортепианной нежности, трепета и легкости. Он по-своему пронизывал тишину иголками и проникал мурашками под самую кожу, в одночасье перехватив моё дыхание.
Протяжная мелодия, эхо которой отбивалось от цветных витражей и застревало в высоте потолков, заворожила меня. Она оказалась чем-то намного более чем красивым. Она была забвенно прекрасной. Было достаточно закрыть глаза, пропустить через себя каждую распознаваемую ноту, отложить её в памяти, прежде чем вдруг расплакаться. На несколько минут я забыла, где находилась, что происходило вокруг, и кто меня окружал. Я заплакала от того, насколько проникновенной была музыка, задевшая во мне всё доселе незнакомое. Не испытывая в действительности столь сильного чувства, как потеря, я сумела почувствовать её. Не по отношению к бабушке, но саму по себе без эмоциональной привязки. Было что-то и в том, как дедушка, заметив на моих глазах слезы, вдруг обнял меня, невзирая на то, что страдал намного больше.
После этого мне посчастливилось разучить игру на органе, что оказалось интересным опытом, что не имел продолжения. С фортепиано у меня завязались более крепкие отношения, вынудившие отказаться от всего другого. И всё же именно орган играл в моей голове в эту полную странностей минуту. И я выбивала пальцами в воздухе ритм, запомнившейся с ещё того незапамятного времени.
Стоило процессии закончиться, как все выдохнули с облегчением. За это время я успела не только изрядно замерзнуть, но и проголодаться. В горле немного першило. Было бы неплохо выпить и желательно чего-нибудь покрепче. Что-то настолько крепкое, чтобы желудок переворачивало наизнанку, а разум затуманивало пленительным забвением. Не помнить бы больше ни этого дня, ни тех, что предшествовали ему. Не помнить бы ни людей, ни самой себя. Не помнить бы целой жизни.