— Что тебе нужно от меня? — я остановилась, когда мы оказались у высоких кованных ворот. У церкви припаркованной одиноко стояла машина Джулиана, который терпеливо меня дожидался. Почему он не мог оставить меня в покое тогда, когда я нуждалась в этом? Почему ушел в самый неподходящий момент?
— Просто хотел сказать, что невзирая ни на что тоже горжусь тобой, — было сложно понять, слезились у него глаза из-за сильного ветра, как у меня, или из-за чувственности сказанного. Мне сложно было примерить слова отца на себя, будто он имел в виду кого-то другого, о ком я понятия не имела. И мне хватило учтивости не закатить демонстративно глаза, что было бы пределом невежества и жестокости.
— Спасибо, — по-прежнему сухо. Никогда не умела придавать голосу хотя бы напускной мягкости. Не умела фальшивить, как бы не пыталась. Наверное, поэтому чаще молчала, чем выпускала наружу слова, что были ничем иным, как пустотой. — Мне пора идти, — я просто хотела закончить чёртов разговор и не видеть ещё лет двадцать. Надеюсь, его дети не знают о моем существовании и не пригласят однажды ещё на его похороны. Только если я не умру раньше.
Отец неловко кивнул головой, подавая условный знак, что отпускал меня восвояси. Мне не нашлось слов, даже чтобы попрощаться с ним. Зачем он вообще приходил? Какая глупость!
— Я здесь всё измажу, — произнесла, оказавшись рядом с машиной Джулиана, который сходу приоткрыл передо мной дверцу возле пассажирского сидения. Указала ему на дурацкие резиновые сапоги, испачканные в быстро высыхающей грязи.
Я не была уверена, что нам стоило продолжать наше незатейливое общение. Он помог мне, но остальное было лишним. С большей охотой я бы лучше прогулялась пешком до автобусной остановки, чтобы затем вернуться домой и забыть о последних нескольких днях. К черту дурацкие поминки. Они могли обойтись и без меня.
— Всё в порядке, — он махнул рукой, по-доброму улыбаясь. Обувь Джулиана была не менее испачкана. Это огорчало. — Давайте же, здесь намного теплее.
В этом он был прав. Стоило мне оказаться на пассажирском сидении и захлопнуть дверцей, как по всему телу растеклось тепло. Ветер был оставлен снаружи. Пусть мучает своим холодом кого-нибудь другого. Впрочем, прогуляться я могла и в любой другой раз, а попрощаться с молодым человеком позднее.
— Разве у вас не должно быть разных неотложных дел? — он заводил мотор, когда я поднесла сухие покрасневшие ладони к печке, растирая их в попытке согреться.
— Не поверите, но даже у полицейских бывают выходные, — выдал вместе с кротким смешком. Я не хотела вторить словесной игре. Флиртовать, натужно улыбаться, делать вид, будто он был мне интересен. В отличие от матери, я не умела играть в подобные игры, хоть и, бывало, пыталась.
— Я не хочу возвращаться. Отвезите меня, пожалуйста, в закусочную. Притормозите у первой, что окажеться по пути, — попросила, готовая встретить на лице Джулиана возражение, но он принял мою просьбу с молчаливым согласием, за что я была ему благодарна.
По пути он рассказывал что-то о своей умершей тети, но я слушала его вполуха, осматриваясь по обеим сторонам, чтобы не пропустить места, где можно было бы перекусить. В голове привычно играла музыка. В этот раз меланхоличные «Детские сцены» Шумана. Простая незамысловатая мелодия, в которой смысла было больше, чем в пустой болтовне Джулиана, каждое слово которого утопало в горячем воске музыки, заполняющей всю меня доверху.
— Вот здесь, пожалуйста, — попросила я, прервав в одночасье и Джулиана, и Шумана. Первый кивнул, продолжив незатейливый рассказ, что был неинтересным и сверх меры скучным. Только когда мы вышли из машины, он наконец-то замолчал.
Оказавшись в небольшой закусочной, мы быстро обратили на себя внимание тех немногих посетителей, которые там обедали. В строгом чёрном мы выглядели внушительно угрожающе. Тем не менее, мне было плевать, я не хотела ничего больше, чем есть. Разве что ещё немного выпить.
Мы заняли столик, сделали заказ, и я намеревалась снова пропустить «Детские сцены» через голову и простучать пальцами по столу, совсем тихо, чего не услышал бы никто, кроме меня. Вот только Джулиан не позволил этого сделать. Он снова начал говорить, расспрашивая о разном. Отвечала я привычно неохотно.
Тон его был сочувствующе мягким, как будто я в этом нуждалась. Учтивый и вежливый он раздражал меня, чего я пыталась всеми силами не выдавать. Протяжные усталые вздохи, немногословные ответы и игнорирование короткого взгляда в его сторону Джулиан, должно быть, воспринимал, как результат подкожной неуверенности, измученности и печали. В действительности, я испытывала нетерпение и скуку.