— Хорошо. Я прилечу.
— Ну, хоп! Молодец, Коршак. Я жду…
Коршак давно не встречался с этим человеком. Их когда-то познакомил Сергеич — на совещании молодых. Но так случилось, что попали они в разные семинары и к разным руководителям, о первых книгах Гребенникова — кажется, это были две короткие повести о жизни лесорубов — говорил сам Сергеич на пленарном заседании. О Коршаке Сергеич тогда промолчал. И Коршак вспомнил тогдашнее свое щемящее чувство, которое охватило его — не то зависть, не то горечь. Но он одернул сам себя. И больше об этом не думал. Коршак стоял рядом с очень сдержанным, очень сосредоточенным человеком невысокого роста. Он был крепок, этот человек, смотрел спокойными светлыми глазами и словно бы прислушивался к чему-то или чего-то ждал. Вокруг было полно народу — только что кончился рабочий день совещания. И тут появился Сергеич — его тяжелую голову было видно над всеми. И потом он подошел к ним — Коршак сразу догадался, что Сергеич идет к ним обоим, а не к нему только одному.
— Вы разве не знакомы? — спросил он с горечью, когда понял, что Коршак и Гребенников не знают друг друга в лицо.
— Ведь вы почти соседи, ребята!
Случилось так, что лететь домой им выпало вместе, одним рейсом. Более того — их места оказались соседними — Гребенникову досталось кресло у иллюминатора, Коршаку — на два ряда сзади и у самого прохода: бухгалтерия брала билеты в один прием, а лететь им обоим в одну сторону.
До совещания они ничего не знали друг о друге, и теперь — из доклада Сергеича Коршак знал о Гребенникове больше, чем Гребенников о Коршаке. Но Гребенников сразу уловил особую нотку во взаимоотношениях Сергеича с Коршаком, и уже одно это сделало Коршака в его глазах необычным, а знакомство с ним значительным. В аэропорту он первый заметил Коршака, но следил за ним издали, не прячась, но и не стараясь попасться тому на глаза. Потом и Коршак узнал в кряжистом, крепко сбитом, аккуратном молодом мужчине — парнем как-то не мог он назвать его даже про себя — Гребенникова. Короткая, опрятная и в то же время плотная бородка, нос с горбинкой и серые пристальные глаза…
Они издали улыбнулись друг другу. Потом была посадка, потом самолет долго и трудно, как показалось Коршаку, взлетал. Потом погасла надпись «но смокинг» на табло. Рядом с Коршаком сидела молодая пара. Курить здесь он не решился. И отправился в передний отсек, где тогда можно было курить и где отдыхали члены экипажа. Там стояли сиденья и низкий столик. Следом за Коршаком туда пришел и Гребенников.
— Нам так и не удалось поговорить, — сказал он, скупо улыбаясь и внимательно глядя на Коршака снизу своими пристальными серыми глазами. Глаза эти не улыбались. Улыбалось только лицо. — Вы обратили внимание? На совещании было более двух сотен, а на восток мы летим только двое.
— Да, — сказал Коршак. — Но, может быть, мы с вами летим не первые?
— Нас только двое оттуда, — жестко и значительно сказал Гребенников. — И Сергеич прав — стыдно нам с вами не знать друг друга.
Просидели они в салоне чуть не до первой посадки, а затем встретились снова. И незаметно перешли на «ты». А потом Гребенников сошел на большом узловом аэродроме. Коршаку предстояло еще лететь столько же, сколько пролетел он уже от Москвы, но здесь представление о пространстве, а главным образом понимание пространства изменилось — здесь уже начинался дом.
И когда Коршак увидел фамилию Гребенникова на последней странице еженедельника, то подумал, что это однофамилец того Гребенникова, писателя, земляка.
В Домодедово Гребенников поехал сам.
У него были люди. И в приемной еще сидели люди. И он сам назначил им этот час и этот день, когда еще не думал, что поедет встречать Коршака. Но время уже поджимало.
— Прошу прощения, товарищи. Я должен ехать.
В Москве моросило. «Черт знает, — думал Гребенников, натягивая на свои еще крепкие плечи кожаное пальто. — Не материк, а Приморье какое-нибудь». А он и не был стариком, этот сорокавосьмилетний крепкий мужчина. Сибирь, Север, Дальний Восток, вся его прежняя полуспартанская жизнь, требовавшая всегда, сколько он себя помнил, физической выносливости и силы духа, держали его в форме. Он прожил там тридцать лет. А те несколько лет, что был здесь, не выветрили его силу и выносливость. Здоровье, правда, чуть подточило, и после крепкой выпивки — пусть даже не крепкой — крепко-то он и не пил никогда, а пил только по необходимости, давило сердце, тоска наваливалась и при быстрой ходьбе на холодном ветру дня три-четыре словно гвоздь ощущал под лопаткой. И он знал — стенокардийка. Но эти годы здесь не высветлили и загар его — каленый, плотный, который не столько от солнца, сколько от ветра и мороза, — еще светился на его лице, на руках.