— Алешка не просыпался, ты не слышал? — она спросила это глухо, не поворачиваясь.
— Нет, — ответил Гребенников. — Что-нибудь случилось?
Она помолчала и сказала:
— Ничего не случилось. Просто он опять пьян.
Они не пошли в комнату к Гребенниковым, они остались в детской на тахте, Алешка спал. И Валя отдавалась Гребенникову с каким-то ожесточением, почти что с гневом, сквозь прикрытые веки, сквозь полусомкнутые ее густые ресницы в иссиня-черных глазах посверкивала ненависть. И если раньше Гребенников все-таки думал, что хотя она и не любит его, то все же испытывает к нему нежность, то теперь он понял — Валя таким образом мстит Ухтанову за все. Он пришел в четвертом часу и свалился у порога.
— Будь здесь, — звенящим голосом сказала Валя Гребенникову, засобиравшемуся уйти. — Слышишь? Будем здесь оба. Пусть валяется. Пусть! Я больше не виновата перед ним.
И они остались до самого рассвета, и оба не сомкнули глаз, хотя ничего больше меж ними не произошло. Валя лежала на спине, положив на свой чистый лоб белую руку, и смотрела в потолок, время от времени смежая веки и вновь размыкая их.
Наверное, в эту ночь все и кончилось у них. Гребенников помнил, как выходил он утром из детской, как переступил через лежащего на полу в тяжелом похмельном сне капитана.
Началась весна. Гребенников хорошо запомнил и эту весну. Не погоду и не свое настроение. Хлопоты свои запомнил. Ни часа он не собирался учительствовать в начальных классах. Он целил в журналистику. Все четыре года сотрудничал в районной «Звезде», писал туда информашки, на каникулах между сессиями ездил в командировку в МТС, написал очерк, и он прошел, и его даже отметили как лучший материал. Он писал и из колхоза, где студенты работали. О студентах, о человеке и его долге перед землей и перед своим народом. И все же место по окончании училища найти было трудно. А он нашел — разъездным корреспондентом — в областной газете. Но весна эта запомнилась ему еще и тем, что умер Ухтанов. Сначала его все же уволили. А потом однажды ночью приехала на мотоциклах милиция. Гребенников открыл им дверь.
Старший — тяжелолицый, небритый, пожилой лейтенант милиции спросил, здесь ли живет Ухтанов. И назвал его по имени-отчеству. Их Гребенников слышал впервые. Ухтанова звали странным, непривычным для слуха именем — Шерамуттдин Рахмангулович.
Гребенников осторожно ответил, что да, здесь. Вот его комната.
— Кто-либо из родственников Ухтанова находится дома сейчас? — спросил лейтенант. — Все дело в том, что мы подняли труп. По документам Ухтанов Шерамуттдин Рахмангулович, 1918 года рождения… Но документы бывший труп мог и украсть. По личности опознать надо.
— Это могу сделать я. Мы соседи…
— Не-ет, — покачал головой лейтенант, — родня нужна, близкие. Протокол будет…
— Тогда стучите сюда. Здесь жена его… — Гребенников отступил к стене, пропуская милицию. Валя суетливо тыкалась по углам своей квартиры, собираясь в страшную дорогу — надо было ехать, ехать и узнавать, и смотреть. А она дорого бы дала, чтобы Ухтанов исчез из ее жизни — исчез, и все, но не так, не так!.. И она уже собралась совсем — в полушубке (белом, армейском, полученном когда-то Ухтановым и переделанном в изящную женскую шубейку), в белом пуховом платке, в валеночках, и все это отзывалось в его душе странной болью — точно смотрел он с примесью ненависти и зависти: ее тяга к нему сейчас ничего не меняла — все это уже принадлежало другому — и ее талые губы, и темно-голубые от страха и волнения глаза, и брови, и переносица — детская, беззащитная, и прядь волос на матовой щеке с ямочкой…
— Саша, Сашенька, милый… — она ткнулась лбом в его плечо и заплакала. — Что же это? А? Что ж это такое? За что?
— Ну ладно, ладно, — пробормотал он в ответ. — Мы же еще ничего не знаем…
Эксперты уже установили причину смерти. Тело лежало в холодном помещении без окон, с ярким верхним светом на холодном — наверное, специально для подобных целей — столе, накрытое несвежей, в каких-то плохо замытых пятнах, захватанной, с подтеками простыней. Наверное, ею накрывали и других. И это, особенно это потрясло Гребенникова.
— Вы можете опознать труп? — обыденным голосом спросил кто-то в синем халате, надетом поверх форменного кителя — проступали сквозь ткань халата уголки погон и звездочки на них. Здесь привыкли произносить такие слова… И слово «труп» служащий или эксперт произнес привычно и спокойно, даже с долей участия. Гребенникову подумалось — «труп». Вот и все. А был Ухтанов. И теперь это уже не Ухтанов, а труп.
Эксперт рукою в резиновой перчатке снял простыню.