Как живые, шевелились льды, лезли друг на друга, крошась, скрипя, хлюпая, растирая друг друга в крупу, точно ненавидя, и то в одном, то в другом месте начинала расти гора. Казалось, еще немного и гора эта примет облик чего-то стройного, законченного — может, это будет здание причудливое, но совершенное, может — дерево. Но у строителя не хватало терпения довести дело до конца, — сооружение разламывалось, рассыпалось, опадало с усиленным стеклянным шорохом, и через несколько секунд нельзя было отыскать взглядом место, где оно зарождалось…
— На палубе! — пророкотал металлически динамик. — Всем свободным от вахты отдыхать!
— Вы правда не жалеете, Ольга, что попали сюда? — спросил Коршак.
— А вы? Жалеете?
— Я искал этого. И давно.
— Может быть, я тоже искала. Мне страшно думать, что пройдет много времени, может, десяток-другой лет, и я вдруг пойму, что самое важное в жизни у меня происходило сейчас. А прежде и потом ничего не было. Ужас…
Коршак помолчал.
— На палубе! — вновь загремел громкоговоритель. — Повторяю: всем свободным от вахты — отдыхать!..
Голос в динамике замолк, но его еще не выключили там, откуда говорили в микрофон, и вдруг земной человеческий голос, в котором слышалось дыхание, только мощностью в несколько ватт, добавил:
— Берегите, куме, силы… Пригодятся…
— Теперь вы можете увидеть свой «Кухтуй». С крыла мостика вам лучше будет видно. Первая — «Ленкорань», за нею «Тобольск», потом «Чуриков». Четвертый сухогруз — тот, что подымливает… — и капитан назвал фамилию Сергеича…
— Простите, капитан, как вы назвали четвертое судно?
Стоппен повел биноклем назад:
— Неужели запамятовал… Старость. Четвертым в ордере он должен быть! Ну, конечно же, он! Я его по профилю знаю. Десять лет ему, — молоденький. Только вот дымит что-то… Да что вы мне полощете мозги! Конечно, он! Ваши средние, рыбаки — дальние. Вон те три точечки…
Капитан отдал бинокль Коршаку, и вдруг его осенило:
— Да-а, ведь эту фамилию вы должны знать!..
Все три СРТ шли в струе от винтов этого четвертого, считая от лидера «Ленкорани», сухогруза. Это не было сравнением из литературы. Они шли в струе винтов сухогруза с именем Сергеича на корме и над клюзами.
То, что с трудом, но все-таки давалось «Ворошиловску», — этот лед пока был ему не опасен, — значительно осложняло жизнь «Ленкорани». И совсем трудно приходилось маленьким траулерам. Клотики их мачт едва доставали бы до надписи на высокой могучей корме сухогруза. А приходилось Феликсу держаться в такой близости от этой кормы, что он видел швы стальной его обшивки, потеки ржавчины, вмятины, мог бы потом узнать в лицо тех, кто, облокотись о планшир, стоял там, на корме сухогруза, следя за траулерами. Матросы на «Кухтуе» тоже стояли по оба борта на полубаке, следя за тем, как крупные обломки льда стремятся закрыть узкую щель прохода, проделанного впереди идущим сухогрузом. От напряжения у Феликса подергивалась щека — ни замедлить еще более хода, ни увеличить его он не мог, точно так же, как и сухогруз. Они шли, словно связанные веревочкой. Случись что в машине сухогруза или в главном дизеле «Кухтуя» — ЧП не избежать.
А сухогруз поддымливал. И это тревожило в караване всех так же, как и Стоппена.
— Да что там у него с машиной случилось? Запросите-ка!
Через некоторое время ответили — разрегулирована подача топлива. Тревожно, но не страшно…
Потом опять (прошло больше часа, «Ворошиловск» постепенно обгонял «Ленкорань», чтобы занять месте лидера) капитан сказал:
— Эх, слабая грудь у нас — скоро встанем…
Еще сутки барахтался и елозил «Ворошиловск», пробивая дорогу. И остановился.
Шестьдесят миль отделяло его от чистой воды. Но эти шестьдесят миль «Ворошиловск» и весь караван — все двадцать два вымпела — так и не прошли.
Ночью Коршак проснулся от тишины, от безмолвия, привиделось что-то страшное и бесконечное. Он оделся и пошел в рубку. Шел тихо по полуосвещенным проходам. Дверь в рубку была открыта. Луна светила в окна рубки — щедро остеклили судостроители свое детище, и как ни сер был снег и лед, как ни торосист, как ни часто лежали клинообразные острые тени на льду пролива, пролив все же отражал лунный свет и еще подсвечивала, заснеженная палуба. — подволок, рубки освещался, мерцали стекла, и приборы. Что-то сопело здесь мирно и монотонно, как сопит в больших, домах паровое отопление, как сопит что-то непонятное, точно сама едва теплящаяся жизнь в реанимационной палате. И от этого у Коршака возникло физическое ощущение огромности расстояния и медленно текущего времени. Нереальным, почти бестелесным представилось ему прозрачное от света, за окнами рубки лицо Марии. И пронзила мысль, что навсегда, навечно вмерз в лед этот огромный корабль и вечно будет в двух тысячах метрах отсюда стоять «Кухтуй». И Феликс, тоже будет там — нереальный, и один…