Я немедленно поднялся, чтобы помочь капитану, потому что я знал, что никогда не допущу никакого вреда, который может быть причинён Джиму, даже если это стоило мне жизни. Однако, прежде чем я смог прорваться, капли жидкости, прилипшие к моим ресницам, преломили свет таким образом, что я на мгновение не мог ничего увидеть… ничего, кроме размытого калейдоскопа образов, созданных водой, во всех из которых Джим был центром.
И было кое-что, что я должен был знать, что я уже знал… но для этого было не время. Я покачал головой, чтобы очистить глаза, а потом подлетел к нему. Образно.
Женщина была каталогизирована и оценена как самая опасная угроза, поэтому я набросился на неё в первую очередь, оставив только двух мужчин. Один из них сосредоточился на капитане и заставил его отступить назад, дальше от меня.
— Спок! — прорычал Джим, ныряя и выпрыгивая из-под ножа. — Ты не мертв!
И он сказал, что у меня есть «замечательная черта заявлять об очевидном».
— Очевидно, капитан!
И затем он засмеялся, но звук становился всё слабее, поскольку он был вынужден уклоняться, и у меня появился новый противник в ограниченном поле зрения, которое предлагал этот потоп.
Человек с мечом стоял передо мной, и я мог видеть, что его наконечник был грязным и ржавым, но также, возможно, был покрыт зелёной кровью, когда он задел меня, и первичный гнев проснулся глубоко в мыслях о том, что эта кровь красная.
— Вы никогда не нанесете вреда Джеймсу Кирку, — сообщил я ему, и если бы мой голос звучал яростно, сердито или каким-то иным образом, это было бы очевидно из-за того, что мои голосовые связки были ослаблены, возможно, из-за холодной погоды.
— Я закончу твою жизнь, если я должен.
Он не мог понять смысл моих слов, но логика, которая так строго управляла моей жизнью, как будто на мгновение угасала, как основная, более инстинктивная потребность защитить того, кто сжигал меня изнутри.
По какой-то причине, когда мой враг установил визуальный контакт, он успокоился, хватка на оружии ослабла. Он не продвигался и не делал угрожающего движения, поэтому я шагнул вперёд, затем услышал низкий грозный рык.
…Тогда я понял, что этот звук был моим.
Я рычал как животное, чтобы враг держался подальше от моего капитана. И если бы я не нашёл это увлекательно неожиданным, я бы это сделал, когда человек внезапно бросил своё оружие и сбежал.
Капитан стоял ровно в десяти метрах от меня, и его фигуру я узнал бы где угодно. У его ног была тень, но я слышал низкий стон боли, исходящий от неё, и знал, что Джим не будет убит сегодня. И я тоже. Это было намного больше, чем мы могли когда-либо надеяться.
— Джим?
Он повернулся на звук моего голоса и булава выпала из его руки и опустилась на землю.
— Спок, — он задыхался, всё ещё тяжело дыша, и улыбнулся.
Загрязненный дождь продолжал падать, ощущаясь маслом на коже, и гром снова прокатился, оглушительный, но эти вещи были ничем, ничем, в сравнении с этой улыбкой. Грязь, забрызгавшая нашу разорванную и неузнаваемую униформу, была незначительной, ручейки разноцветных завихрений, делающих его кожу нездорово блестящей, были трогательно неважными, потому что я не собирался давать ему умирать, я собирался… собирался…
Заполучить его?
Сомнения хлынули и подскочили в моём сознании, заставив меня застыть на месте, как звуки, так много звуков… о которых я думал? Я думал?
И вдруг раздался один звук. Только один звук, и остальные были для меня бессмысленными, потому что это был его голос, и он кричал, поняв, что я истекаю кровью.
- Спок, ты в порядке? Эта рана выглядит плохо! Тебе больно?
Он начал идти ко мне, и я сделал тоже самое, покрывая расстояние нетерпеливыми шагами в предательской грязи.
— Ты не мертв, — повторил он, но на этот раз это была не отчаянная шутка, и мы стояли лицом друг к другу в торжественном молчании на мгновение… до тех пор, пока внезапно и полностью я не заметил его обычной усмешки в светлых глазах, как нечто большее, чем он был в течении нескольких последних недель.
— Мы сделали это! — он крикнул на дождь, его лицо было в нескольких дюймах…
— Да.
И именно здесь наступило время, чтобы я принял то, что я должен был осознать давно.
Я опустил щит; теперь он был в безопасности, мы были вместе и я почувствовал, как мощная волна блаженного милосердия омывает меня, а потом я, наконец, понял, и это не было шокирующим или неожиданным, стены просто исчезли, и я знал.
Конечно.
Конечно, я любил Джима.
Одержимость его эмоциями, притяжение, которое зашло так далеко за пределы того, что я когда-либо чувствовал раньше… вкус его мыслей и ощущение его пальцев, сплетающихся с моими, когда…
Я поцеловал его…
И во внезапном шоке образов меня обстреляли воспоминания, воспоминания, которые я теперь ощущал так ярко, как будто я переживал их столь же остро, как боль от пореза на шее.
Пятнадцать объятий, и то, какой его кожа была гладкой и прохладной, он укусил меня всего девяносто семь минут назад, вонзив свои зубы в шею, а десять дней назад он скользнул большим пальцем между моих губ, а его ногти скребли мои руки во время боя, который по сути и вовсе не был дракой, и меня поразила сопровождающая вспышка возбуждения и боли, как молния, и две недели назад он был подо мной, когда я облизывал его грудь, и он снова и снова говорил «ещё, пожалуйста, о мой Бог…»
— О.
Я сделал один шаг назад, но схватил его за плечи, на расстоянии вытянутой руки, чтобы он не попытался приблизиться. Я прекрасно мог оставаться в вертикальном положении. Я не держался за него, как за поддержку. Мне не нужна поддержка, чтобы мои колени не подгибались. Ни в коем случае этот жест не был связан с тем, что я мог упасть.
— Эй… ты уверен, что с тобой всё в порядке? — напряженно спросил Джим.
Я моргнул, когда моё зрение размылось на мгновение из-за того, что ядовитая влажность капала мне в глаза, она жалила и заставляла мои слёзные железы выделять защитные рефлексные слёзы.
Я любил его.
Эмоция была совершенно… особенной. Она была не похожа ни на что другое. И была похожа на всё. Я слышал, что так много людей обсуждают это… Люди, особенно на борту корабля и на Земле, всё время. Я вспомнил, как моя мама рассказывала мне об этом в те дни, когда насмешки и оскорбления приводили меня домой; я задавал вопросы о любви, и она с радостью отвечала, объясняя, сколько видов любви можно испытывать к кому-либо, и напоминая мне, как сильно она любила меня, и однажды, когда я сообщил ей, что по этим стандартам моя привязанность к ней также была эквивалентна любви.
Я вспомнил, как мой отец объяснял, почему он женился на человеческой женщине… Я вспомнил, что она иллюстрировала свои мысли о её любви к послу в красивые образы, которые я в то время не понимал.
Теперь я понял.
— Спок.
Я хотел снова поцеловать его. На мгновение потребность меня практически одолела. Затем я вспомнил, кто я и что делаю. Итак… это то, что переживалось, когда влюблен. Эта кипящая суматоха противоречивых импульсов, как неожиданный прорыв плотины.
Разумеется, я, в конце концов, научусь управлять этим и жить с этим, принять это как новую часть себя, потому что это было то, что было, и привыкнуть к тому, чтобы контролировать это чувство и себя, оставаясь другом Джима, не думая даже когда-нибудь поддаваться на его издевательства и признавать что-то, что угодно…
— Меня влечет к вам.
…Но не сегодня, видимо.
— Что? — крикнул Джим с недоверием, и он почти смеялся. Он выглядел таким живым, покрытым грязью и синяками, как-то здоровее, чем раньше, когда он едва мог стоять, и я заставил его спать десять минут на полу турболифта.
— Кажется, наша почти-смерть заставила меня… признать это, в конце концов.