Это будет абсолютным и последним пропуском словесного контроля, — заверил я себя. Просто… когда он посмотрел на меня таким образом, стало очевидно, что я сделаю всё, о чем он попросит меня. По крайней мере, я не допустил ничего более худшего. Как моё последнее откровение.
Джим некоторое время смотрел на меня, молча шевеля губами.
Затем он схватил меня и оставил мокрый, грязный поцелуй на моих губах.
— Фантастика! — он застонал от облегчения и чуть не засмеялся, его голос дрожал от радости: — Это официально самый странный и самый лучший день! И никто не умер!
— Ваша грамматика оставляет желать лучшего, капитан.
Джим был в восторге.
— Да, моя грамматика! Пожалуйста, оставь, пожалуйста, мою грамматику прямо сейчас, мистер Спок! — он хихикнул (независимо от того, сколько раз он позже отрицал, что этот звук был чем-то вроде мужественного хрюканья). — Тебя влечет ко мне! Это так здорово! Ладно… — Внезапно его счастье, казалось, испарилось. — О, черт. Теперь всё будет сложнее, не так ли?
— Простите?
— Ничего, — он вытер глаза от отвратительной жидкости и снова улыбнулся, и я мог увлечься тем, как его лицо изменилось так красиво, что я хотел его выпить. Но счастье исчезло ещё раз, на этот раз, когда Джим вспомнил. — Я хочу взглянуть на этот порез, ты истекаешь кровью.
Он осторожно коснулся моего подбородка и поднял его, сузив глаза и осматривая рану. На данный момент я был достаточно доволен, чтобы быть послушным.
— Она может быть заражена.
Он сжал ладони, и дождь наполнил их, но это был не обычный дождь, и в его пальцах появилась грязь, из-за чего он вскоре сдался.
— Чувак, что это за дерьмо? Чувствуется, будто идёт дождь с бензином!
— Планета очень радиоактивна, капитан. К счастью, воздействие этих конкретных лучей никоим образом не вредно для людей, хотя я не могу объяснить, почему, поскольку тот факт, что он останавливает транспортер, будет предполагать смертельный уровень…
— Эй, мы можем поговорить о науке на корабле, — Джим крепко сжал моё плечо с ещё одной усмешкой, украшающей его черты: — У нас есть ровно пять минут, чтобы погибнуть, прежде чем я решу, что мы убираемся отсюда до окончания шторма, в случае, если природа решила дать мне шанс. Итак, об этом тайном страстном влечении, которое ты уже давно укрывал для меня…
— Я не буду говорить об этом. Я сообщил вам о его существовании, потому что иногда я буду считать, что вы можете быть несколько эстетически привлекательным для глаз, и всё.
— Правильно, — он собирался поцеловать меня снова, я знал это, но потом он прикусил губу, сжал руки, и остановился: — Хорошо, приятно слышать, что это… чувство, взаимно, — вместо этого он сказал с ухмылкой.
Этот разговор не помог моей романтической привязанности к капитану. Ему удавалось как-то выглядеть одновременно восхитительно и раздражительно нагло, незамедлительно призывая это чувство, чтобы снова опровергнуть меня. Вызывать эти противоречия было явно особым талантом Джима.
— Капитан…
— Я не говорю, что я влюблен в тебя или что-то в этом роде! — громко добавил он, когда раскат грома повторился снова, и боль была похожа на осколок льда в животе, создавая вспышку звука в моей голове, невероятно легко позволяя забыть и полностью парализовать эту боль, заставляя меня волноваться.
— Но, по крайней мере, мы можем быть честными друг с другом! Это круто! Верно?
Да, для всех его разговоров о притяжении, чувства Джима для меня шли дальше. Я уже это знал. Много раз я напоминал себе об этом. Его часто можно было встретить заигрывающим с женщинами (которых, как я полагал, он предпочитал как сексуальных партнёров, а не то, что я потратил слишком много времени на размышления об этом вопросе). Я решил, что буду жить с этим, это желание — быть связанным с ним, быть навсегда с ним, эта больная необходимость оставаться рядом с ним… Я решил, что соглашусь с этим. И я всё ещё мог быть с ним в буквальном смысле слова. Мне всё ещё разрешалось оставаться рядом с ним. Я бы жил с этой… возможностью, которую он мне дал.
Потому что я не мог думать об этой эмоции как о бремени.
— Спок, ты абсолютно уверен, что с тобой всё в порядке? — сказал Джим.
— Лохмотья ткани, которые напоминают вашу рубашку, больше не подходят для обозначения предмета одежды, и есть какая-то привлекательность в том, что я отмечаю под ними тренированные мышцы.
Что было неправильным с моей согласованностью в настоящее время?
Ну, я обнаружил что-то, что до сих пор было неизвестным, но не для этой менее глубокой или сильной любви к моему Капитану. Да, возможно… да, это, вероятно, объяснило бы странные вспышки честности. Кроме того, логично, что для меня было совершенно естественно хотеть отвлечь внимание Джима от моего здоровья, поскольку, я, в настоящее время, эмоционально скомпрометирован, и не был в подходящем состоянии, чтобы отклонять его горящие вопросы.
Да, это было точно.
Лазурные глаза комично расширились, и теперь он казался почти… красным, его щеки наводнились румянцем. Как интересно. Будет ли румянец усиливаться, если я скажу ему, что я думаю о том, как ткань его штанов липнет к его телу?
Нет. Это было бы нелогично.
— Ты действительно не должен так говорить мне, — сказал, наконец, Джим, покачав головой, и едва различимая улыбка изогнула его губы. — Это… э-э… это… — он беспомощно посмотрел на меня на мгновение, затем остановился на: — Это просто странно.
— Я считаю, что это было нехарактерным для меня, и у меня нет оправданий, почему я так сказал. Прошу прощения, это больше не повторится.
— Нет, я имею в виду, это потрясающе слышать… но… да, хорошо, пожалуйста, не надо, не делай этого снова. У тебя могут быть эпические навыки самообладания и прочее, но я очень… — он разглядывал мою фигуру медленным, жарким взглядом, - …очень… человек… — Он облизнул губы — …прямо сейчас.
Трепет начался у основания моего позвоночника…
— Капитан, я считаю, это подходящее время, чтобы попытаться спастись.
— Правильно, да, отличная идея, Спок! — Джим хлопнул в ладоши и энергично потряс головой (и довольно бессмысленно, так как дождь не прекратился), напоминая мокрое животное.
— Ваш коммуникатор пережил этот потоп?
— Я проверю… — всё, что осталось от механизма, лежало на ладони в беспорядке небольших контуров. — Да, нет. И эту странную атмосферу не так-то просто передать, тем более, что кто-то… — Он впился взглядом в небо, — кто-то льет сверху масло!
Словно в ответ на его слова, из облаков раздался рёв, и я закрыл уши ладонями, чтобы избежать негативных слуховых реакций.
Джим поймал мой жест.
— Это очень громко для тебя, Спок?
— Это немного выше средних децибел, которые вулканец может терпеть, да.
Это заставило его нахмуриться.
— Немного — не очень конкретно. Насколько выше твоего уровня слышимости?
— Незначительно выше.
— Брехня.
Он твёрдо встал передо мной, так близко, как это было раньше, и положил руки на мои плечи, пальцы касались кончиков моих ушей, и воспоминания требовали внимания в моём сознании и эмоции, и…
— Насколько точно, Спок?
— …Я оцениваю это примерно в пятьдесят один децибел.
Джим выругался.
— Нам нужно вытащить тебя отсюда немедленно, — но он стоял так близко… и всё, о чём я мог подумать, было то, что я хотел, чтобы он встал ещё ближе… ощущение ладоней, гладящих мои руки, было так грубо и так хорошо…
— У нас ещё нет плана спасения, и мы не можем подняться, пока дождь не остановится, капитан, — пробормотал я. Наши лбы почти касались.
— Да, я знаю, — одна капля приземлилась прямо на его губы. Когда он выдохнул, она вылетела изо рта, скатившись по подбородку. Уровень нелогичности заключался в том, чтобы завидовать неодушевленной вязкой субстанции, и это то, о чём даже не хотелось упоминать.